Почему я вспоминаю про это теперь, когда мы едем по Болотью во влажной серой дымке, под тяжелыми, выжидающими взглядами мужчин?

Останавливаемся у большого дома. Гном колотит в било: «Бом-м, бом-м!», а я задираю голову и рассматриваю это темно-серое бревенчатое безобразие, украшенное узорчато сложенными ветками, пучками сухих трав и вязками маленьких перчиков.

«Бом-м, бом-м!»

Звенит в ушах, восторженно пищат детишки, начинают громче переговариваться женщины, и мне вдруг кажется, что сейчас они набросятся на нас со всех сторон – и мужики, и бабы, и детвора, и даже глиняная посуда, и всех нас замотает в тугой кокон этим звонким «бом-бомом», и пойдет плясать по болотам гигантское веретено, разбрызгивая красную глину, выхватывая спавших в земле жуков, пугая куликов и зубастиков.

«Бом-м, бом-м!»

Плывут перед глазами вязки красных перчиков и узоры из веток, серая дощатая голова большого дома наклоняется ко мне и дружелюбно принюхивается, трепеща дракошковыми вибриссами, подмигивает закрытыми ставнями, открывает в хохоте щербатый рот двери и облизывает порог тощим языком. В руках язык держит длинный кувшин, из кувшина валит синий дым.

Гном прекращает колотить в било. Тощий мужик с кувшином остается стоять на пороге большого дома. Я трясу головой.

– Шт-вм-нд, – доносится до меня сквозь еще звучащий в ушах «бом-м», а следом я слышу ответ Кривого.

Слышу четко, но ничего не понимаю, не узнаю слов, они потеряли смысл.

– Хма-ар-ри? – режет уши голос тощего мужика.

«Бом-м» становится тише, голоса людей тонкими колючками взрезают воздух и застревают в нем длинными каплями. Какой-то ребенок ликующе и пронзительно визжит. Я зажмуриваюсь, но от этого меня тут же начинает мутить.

– Бдет пи-ир-рованье!

Вокруг орут уже все, радостно и громко. У меня перед глазами мелькают цветные пятна, яркие перчики на шее большого дома, вывороченные из земли жуки и пятна глины. Я ложусь на шею лошади, со второй попытки перекидываю ногу через седло и сползаю животом по ее боку, сначала медленно, а потом – очень быстро, и в пятки меня больно бьет земля.

– Пи-ир-рованье!

Из-за большого серого дома осторожно выглядывает огромная кочка и тут же прячется, увидав, что я заметил ее. Над острой серой крышей торчит пучок травы. Кто-то кладет руку мне на плечо, я оборачиваюсь и почти утыкаюсь носом в ворот рубахи, поднимаю взгляд выше и вижу обеспокоенное лицо Гнома. Я пытаюсь сказать ему, что со мной не всё в порядке, что «бом-м» не хочет покидать мою голову, но тут сбоку мелькают цветные шнурки в черных волосах, и я понимаю, что сказать нужно совсем другое, нужно предупредить, что Лисицу отсюда не выпустят…

Гном несколько раз встряхивает меня за плечи, и где-то в этой тряске из моей головы выпадает звук била, сыпется наземь и зарывается в землю, и теперь его оттуда может выкопать только хорошо раскрученное веретено.

Я тру лицо руками. Ну и дичь. Смотрю туда, где мелькали черные волосы с цветными шнурками. Не шнурки это вовсе, а ленты, и волосы не черные, а темно-серые, как доски старого дома. И девица незнакомая, худосочная и мелкая, как все они, жители болотного края. На плече у нее грузно сидит большая серо-белая птица с синими крыльями.

– Ничего, – говорит Гном, по-своему поняв моё чумное состояние, – на пировании воспрянешь.

– Ага, – с трудом отвечаю я и еще раз смотрю на большой дом.

Разумеется, из-за него не торчат никакие кочки.

**

Само «пир-рование» и пара дней после него теряются в ленивом тумане – пьяном? сонном? Ненастоящем. Мне кажется, будто я, как дракошка, одновременно нахожусь и в солнечном мире, и на Хмурой стороне. Может, это оттого, что Болотье такое серое, на небе всё время лежат облака цвета дыма, а вокруг – тощие деревья, тощие дома, тощие люди, всё и все такие шаткие, словно вот-вот с треском сломаются. Почти у всех взрослых мужиков не хватает руки, ноги уха, глаза, и это делает болотцев еще несчастнее, мельче, незаметней. Яркие пятна – только вязки перчиков на домах да редкие кусты с бело-розовыми цветами вдоль тропок, да еще ленты в волосах у девок. И мягкие коврики над койками в домах. Обстановка там скудная, жалкая, но коврики – большие, цветастые, нарядные, словно и не отсюда. А может, и правда, не отсюда?

Если бы хмурей хранили духи, я бы подумал, что это дух действий преподносит мне урок: не хватало тебе варочьих машин в Полесье, рванул оттуда подальше? Ну и как тебе, нравится, доволен?

– Дайте бр-ражки! Кр-ружку бр-ражки!

Говорящая колпичка – еще одно яркое пятно. Та самая, серо-белая и синекрылая. В Полесье такие птицы тоже есть, их привозят торговцы из Порожек и продают пастухам. Откуда и зачем взялась эта птица здесь – не представляю, у болотцев никаких стад нет, немногочисленные козы пасутся у ограды. Быть может, колпичка отбилась от пиратского судна – очень уж странно она разговаривает, хотя рядом с Болотьем морей нет, есть только Средьземное озеро, слишком маленькое для лихого водного разбоя.

Птица ходит за мной, словно привязанная, даже когда её хозяйки поблизости не видно.

Гном, решительно оттерев меня от всего, что касается задания, каждый день после утреннего правила делает лицо сундуком, вешает на лоб озабоченные складки и уходит. Бродит по поселку, с кем-то говорит, что-то высматривает меж домов и деревьев, временами надолго пропадает. Я не спрашиваю Гнома ни о чем – знаю, сам всё расскажет рано или поздно. А пока я пользуюсь свободным временем, чтобы узнать побольше об этих краях – может, получится утвердиться в моём предположении о том, зачем Болотье вдруг понадобилась Полесью. К счастью, мне есть кому помочь.