Едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Вид у Гнома – несчастный и потерянный.

– Содержание всем вам, разумеется, уже назначено. Как видите, заинтересованность в хмурях очень велика, мы сумели удовлетворить лишь самые важные и срочные требования, всего их было существенно больше. Кроме того, – голос управителя становится холодным, как лезвие топора, забытого во дворе зимней ночью, – земледержец связывает с хмурями крайне, крайне большие надежды. Потому на вас, наставники, лежит большая ответственность. Земледержец очень рассчитывает на действенность ваших новых способов обучения. На то, что следующие хмури будут достаточно подготовлены в значительно более короткие сроки… без ущерба их добротности, разумеется.

У меня во рту пересыхает. Новые хмури?

Переглядываюсь с ошалевшим Гномом. Смотрю в вытаращенные глаза Птахи. Вижу, как трепещут волчьи уши Дубины. Кажется, управитель сумел удивить этих проныр, всегда и всё знающих.

Какие еще новые хмури, мрак забодай?! Это я – наконечник стрелы, разящей… то есть мы! То есть…

– Конечно, – сухо отвечает Оса.

Я вижу, как шевелятся её тонкие красные губы, но мне кажется, что говорит это кто-то другой. Не может моя наставница, даже нелюбимая, говорить «Конечно» и готовить каких-то других хмурей!

– Ведь это были только пробные камни, – добавляет Оса, и я окончательно перестаю верить, что это происходит наяву, – мы многое поняли и научились отсекать лишнее. Следующих мы подготовим значительно быстрее и с меньшими потерями. Может быть, они даже будут сильнее.

Пробные камни?! Гном сжимает кулаки.

Отсекать лишнее?! Лицо у Птахи – белое-белое, и губы – тоже белые.

С меньшими потерями?! Я вспоминаю опухшее лицо мёртвой девчонки, которую убило Пёрышко. Мальчишек, проткнутых сигилями варкской стали за то, что не хотели идти на Хмурую строну снова. Тихий ночной плач с соседних кроватей, где выучни не могут заснуть от боли в рассеченных спинах.

Потом-то назидаторы стали больше похожи на людей. Потом-то они превратились в наставников. А поначалу они не стеснялись избивать и убивать нас, если мы не шли туда, куда должны были войти.

Отсекать лишнее!

С меньшими потерями!

Следующие будут сильнее!

– Да вашу же мать! – рявкаю я и выбегаю из канцелярии до того, как понимаю, что именно сказал и сделал.

Тяжеленная дверь бабахает за спиной, я останавливаюсь на каменной лестнице. Подо мной – огромный двор с телегами, людьми и скотом. Вокруг – невысокие деревца, плодовые и обычные, и листва на них такая яркая, что хочется зажмуриться. Привычно ищу глазами рукояти подъемников и привычно не нахожу. Почему люди не перенимают варочью машинную науку? Не начинают снова делать монеты с двусторонней чеканкой, какие были до войны? Если земледержец хочет подобрать под себя другие земли, то сперва стоит превзойти их хотя бы в том, что они умеют, разве не так?

А может быть, он полетит много быстрее и дальше на дутом пузыре хмурьского всемогущества, многочисленных войсках и остроглазых болтунах вроде управителя.

Представляю себе, какое у него сейчас лицо. И у наставников. Представляю глухую тишину, которая сейчас стоит в канцелярии. Наверное, нужно быстренько забрать в караульне меч, ножны и лошадь, пока они не решили… Собственно, а что они могут решить? Меня в прибрежном Подкамне ждут. Именно меня. Ждут. Даже содержание назначили. Так что ничего мне не сделает управитель, разве что посмотрит неодобрительно, но это-то я как-нибудь переживу.

Пробую на вкус мысль о безнаказанности. Я не верю в неё, но она мне нравится.

Снующая по двору челядь поглядывает на меня искоса и с любопытством – откуда-то знают, что я – хмурь, настоящий хмурь, надо же! Некоторые, напротив, опускают головы и спешат проскользнуть мимо, словно я могу вот так запросто увидеть их тайны и грешки. Особо резво ковыляет, поднимая плечи, конопатый мужик на деревянной ноге. Толстая баба в лоснящемся переднике переминается и шевелит губами, словно хочет что-то спросить и не решается.

Дверь снова хлопает. На лестницу выходит Птаха. У неё выражение лица ребенка, который не едет на ярмарку. Она сжимает пальцы и хочет что-то сказать, но не находит слов, и её губы всё сильнее дрожат.

– А вдруг, – говорю я.

Птаха утыкается лбом мне в плечо и ревёт. Я осторожно зарываюсь пальцами в жидкий перламутр её волос и слушаю шелест листьев.

Ничего хорошего он мне не говорит.

**

Поездка получилась такой удивительной, что мысль о новых хмурях я пока выбросил из головы. Не помещалась она там, слишком была тоскливой и тошной, а путешествие через Полесье в компании Гнома и Кривого – оно, наоборот, было веселым и красочным, как Птахино праздничное платье.

Да, я просто взял и поехал вместе с Гномом, потому что не мог усидеть на месте. Так Хрычу и заявил: мне управитель дал до пятнадцати дней свободных – это если ничего не затянется, а затянется оно непременно, мы разве не знаем, как канцелярия работает? И, раз дни у меня свободные, так распоряжаться я ими тоже буду свободно, как мне хочется. А хочется мне поехать с Гномом.

Я говорил это и сам удивлялся своему нахальству. К тому же, обычный я скорее провел бы эти дни в каком-нибудь тихом месте, и чтобы вокруг было как можно меньше людей – но я не знал, где найти такое место, и сейчас мне почему-то хотелось видеть рядом знакомые лица. Может, это известие про новых выучней так на меня повлияло.