— Вертолеты прибудут через двадцать минут. Кто не успеет, останется на острове.

В эту секунду в дверь очень громко постучали, и я бросилась ее отпирать. На пороге стоял смертельно бледный Стас, у него слегка дергалось правое веко.

— Собирайтесь вам срочно надо уезжать. Немедленно.

— Что случилось?

Он посмотрел на приподнявшуюся на постели Сашеньку и вытянул меня в коридор.

— Простите, что вот так… что без подготовки и без ничего. Он мертв… вчера ночью в его машину стреляли. Его и Марину изрешетили насмерть. Сюда едут представители власти. Вам надо бежать.

— Кто мертв?

Переспросила онемевшими губами.

— Бес… его убили вчера ночью.

Я облокотилась спиной о стену и прижала руку к груди — кажется, сердце больше не билось. Хотела что-то сказать и не могла.

— Вам надо бежать слышите? Вот. Это для вас. Потом откроете. Он все предусмотрел. Нет времени думать. Здесь все взлетит на воздух. Уничтожение острова запрограммированно заранее и уже запущено. Вы же понимаете, что Саша был далеко не мирным политическим деятелем… да? В случае его гибели здесь все должно сравняться с землей и уйти под воду.

Я кивнула и подняла затуманенный взгляд на Стаса.

— Это неправда, да?..Это какая-то проверка?

Он взглянул на часы, и вдалеке послышался треск лопастей вертолетов.

— Я сделал что мог… передал вам. А дальше как хотите… Но, если не поторопитесь, останетесь на этом острове навсегда.

Развернулся и ушел. Вот так просто, развернулся и ушел, а я, омертвевшая и онемевшая, осталась стоять у двери, пытаясь произнести про себя все, что он мне сказал сейчас. Пытаясь не истечь кровью и не упасть замертво на каменный пол.

Это было даже не отчаяние, не боль. Это было животное ощущение, что я умираю. Из груди рвался вопль, он причинял мне адскую боль и разрывал кости и горло. Наверное, я заорала. Упала на колени и зажала голову руками, захлебываясь невозможностью вздохнуть, дрожа от дикого отчаяния. Во мне словно серная кислота, она сжигает мне внутренности. Мучительно, невыносимо. Скрюченные пальцы царапали поверхность кожаной барсетки, которую дал мне Стас.

— Мама…

Сквозь туман, сквозь скрученные, обожженные рецепторы, поднимая каменную голову, посмотреть на девочку и ощутить, как она вдруг обхватила мою шею руками.

— Мне страшно… ты хрипишь…

Не знаю, какими силами я поднялась с колен и прижала ее к себе. В голове пульсировала только одна мысль. Моя девочка цепляется за меня и верит мне… больше никто ее не спасет. У нее никого нет, и я не имею никакого права бросить ее… никакого права.

Возможно, именно в этот момент я вдруг стала совсем иным человеком. Иной Ассоль. Во мне что-то умерло и оставило после себя не просто зияющую рану, а гниющую болезненную яму, которая ежесекундно пульсировала адской болью… но в тот же момент я понимала, что обязана научиться жить с этой ямой. Я схватила пальто, набросила на Сашеньку куртку, и мы выбежали на улицу. Осмотрелась по сторонам и увидела Стаса, он махнул мне рукой.

— Сюда… эй, всем сюда. Быстрее.

Прижала к себе сильнее дочь и побежала к вертолету. Когда поднималась по трапу, меня вдруг спросил какой-то мужчина:

— Вы кто? Я не помню вас в списках.

Стас бросил на меня взгляд, потом повернулся к мужчине.

— Обслуга. Татьяна Ивановна Череденко. Работала судомойкой.

— Аааа. Ясно. Могла б и кем другим работать. Такая ягодка.

И подмигнул мне. Я подавила едкое желание плюнуть ему в рожу и уже вошла было в салон, как вдруг почему-то обернулась и замерла. На пороге дома стояли мальчик и девочка. Сашины… его мальчик и девочка. Марины… Он держал сестру за руку и смотрел на вертолет. Не знаю… я даже не успела ни о чем подумать. Я посадила Сашеньку на сидение и бросилась обратно.

— Куда? — взревел Стас, пытаясь меня остановить.

— Там еще двое моих детей. Я должна их забрать. Обязана. Понимаете?

Наши взгляды встретились, и он разжал пальцы на моем локте.

Сашенька спала, положив голову мне на колени. Вторая малышка прижалась ко мне с другой стороны, а мальчик смотрел в иллюминатор. Я тоже смотрела, все еще не понимая, каким образом я дышу… когда там, внизу, на земле начало все взрываться, внутри меня тоже образовывались горящие очаги боли, затягивая всю меня смрадом и заставляя гореть живьем.

— О, Боже. Если бы мы остались… Господи. Там все взлетает на воздух.

Как научиться снова дышать без него… как собрать себя из пепла и пытаться жить дальше? Я ведь жила только одной мыслью, что он где-то рядом. Как дальше делать очередной вздох, говорить, есть, существовать? И снова превращаться в живого мертвеца. Только одна половина меня обязана жить… обязана держаться изо всех сил и пытаться справиться с адской болью… которая будет становиться с каждым днем все сильнее и когда-нибудь сожрет меня.