Его тоже накормят супом с капустой и ржаным хлебом под крышей Гирта, но вернется он не домой, и Ловел, подходя к жилищу Гирта, все замедлял шаг, хотя понимал, что ему останется за опоздание, которое он еще пролил, задержавшись

неподалеку. Сторож Вулгаф привязал свою тощую коровенку попасись на клочке негодной земли за хибаркой, и (Ловел остановился поглядеть на корову, еще на какое-то время отдаляя возвращение в Тиров дом. Ловел подумал, что животина на вид нездорова, может, что-нибудь не то съела, щипая траву… Он глядел на корову, раздумывал он

когда жена сторожа высунула голову в дверь и крикнула ему:

— Ступай-ка своей дорогой! Проваливай, сказано, а не то хозяина кликну!

И тогда случилось страшное, — мир вдруг обернулся не просто чужим местом, но жутким ночным кошмаром.

— Я ничего плохого не делаю, — отозвался Ловел.

Злое, раскрасневшееся лицо женщины исказилось от страха.

— Ничего плохого?! — заверещала женщин. — Ничего плохого?! А три дня назад ты не шел мимо, не встал, на нее не глазел? Не была скотина здоровой прежде? Теперь какова!

— Наверное, что-то съела, — сказал Ловел, встревожившись от пронзительного голова женщины, но не поддаваясь страху.

— Что-то съела, говоришь? Что ей было съесть, кроме доброй сочной травы! Я скажу тебе, что с ней такое, я…

В дверях за спиной женщины показался хозяин, жуя горбушку с толстым куском овечьего сыра, — хозяин хотел разузнать из-за чего шум; несколько мужчин, спешивших на ужин дамой, задержались и подошли поближе, из соседних домишек посыпали женщины, дети.

— В чем дело-то? — кто-то спросил.

Да вот отродье ведьмино опять на нашу корову глазеет! Всего три денька назад была скотина здоровая, а он поглядел на нее, поглядел, и теперь у нас не корова — кожа да кости!

Может, он сглазил корову? — предположил кто-то.

Другие стали кивать головами:

— Известно, сглазил!

И вдруг из толпы донеслось:

— Гнать его, нечестивого выродка!

Ловел увидел их лица, больше и больше с каждым мгновением лиц — злобных, глупых, перепуганных. А потом все вроде бы сжалось в четкую, отодвинутую вдаль картину, и Ловел почувствовал, будто он покинул свою оболочку, — стоит в стороне, наблюдает, и с холод ной, непричастной болезненной ясностью постигает происходящее.

Его бабка владела ведовством, древней мудростью и древним умением, потому и приходили к ней они, эти люди, — когда у них зубы болели, когда хворь приключалась с коровой или плохо масло сбивалось. Но они не понимали ее мудрости и умения, а потому боялись ее. На Ловела они тоже смотрели косо, ведь он был ей внук и был калека, а для них одно связывалось с другим. Теперь же, когда она умерла, за свой страх перед бабкой они хотели отыграться на внуке.

Кто-то тянул к нему руку с двумя пальцами, направленными как рога, — чтобы отогнать нечистую силу.

И тогда, увидев, что они боятся, Ловел сам по-настоящему испугался. Лица, множась, приближались. На них зияли рты, вопившие ему, чтобы убирался прочь — не наводил больше порчу. Лица были оскалившиеся, пучеглазые. И вдруг какой-то мальчишка поднял камень и кинул. Камень оцарапал Ловелу подбородок, выступила кровь, и тут уже град камней полетел в его голову; Ловел пришел в себя, он больше ни о чем не думал, переполненный ужасом. Повернулся и пустился, прихрамывая, бегом, а камни со свистом летели вслед. Маленький зверек спасался — в ужасе от объявленной на него охоты.

Несколько мальчишек преследовали его до конца деревни и там выпустили в него последний заряд камней и комьев земли. Один камень угодил ему в плечо и сбил с ног, он с трудом поднялся и опять побежал, задыхаясь. Захлебываясь слезами, как затравленный дикий зверек, он торопился в укрытие деревьев и упал, наконец, вытянувшись во весь рост, на опушке, где Уилденский лес зарослями лещины, бузины и куманики подступал к краю возделываемой земли.

Он лежал ничком, дрожа с головы до ног, прерывисто дыша и прислушиваясь сквозь стук сердца, громкий, как барабан, к звукам возможной погони. Но никаких звуков он не услышал — кроме шелеста ветерка в ветвях и где-то — крика совы, рано отправившейся на промысел.

И скоро он опять с усилием поднялся на ноги, весь в ушибах, весь боль, и потащился вглубь зарослей. Прежде он никогда не бывал в лесу ночью. Только храбрецы из храбрецов в его деревне отваживались ступить под своды леса меж уханьем совы и кукареканьем петуха — боялись затаившейся в лесу нечисти. Но он не боялся, он больше ничего не боялся среди деревьев, он знал, что деревья добрее людей. Только людей, в действительности, и надо бояться, Пещера под корнями древнего накренившегося дуба стала ему укрытием, он вполз в пещеру, улегся, тесно прижался к живой мощи дерева и уснул.