Когда осеннее солнце пронзило пиками лучей ночной туман, заполонивший лес, Ловел проснулся. Какое-то время он лежал недоумевая, отчего его тело болело и как оказался он в этом месте, а вспомнив, содрогнулся от ужаса, будто дикий зверь, завывавшего где-то внутри его существа. Ловел выполз из своего укрытия под корнями, встал и огляделся, в ожидании, что преследователи сейчас же ринутся на него, ломая с треском кусты вокруг. Ему надо уйти дальше… далеко-далеко уйти от страшной деревни, так далеко, чтобы никто никогда его не нашел. А потом? Он не знал, может, проще всего потом лечь где-нибудь и умереть. Но не теперь — пока он в опасности из-за деревни рядом.

Ему не пришлось собирать вещи, ведь их не было, не удалось подкрепиться, ведь из съестного у него тоже ни крошки не было, он сразу отправился в путь. Путь через лес оказался трудным: Ловел спотыкался о корни деревьев, а на прогалинах, где лежали рухнувшие стволы, давно истлевшие в труху, медлил — только шагни, и обманчиво твердая почва провалится под ногой. Низкие ветки хлестали его по лицу, куманика, уцепившись за старую, домотканого полотна тунику Ловела, пыталась его задержать. Сегодня лес был не так дружелюбно настроен, как накануне вечером, но Ловел не помышлял возвращаться. Он продирался вперед, пока лес не сделался реже, и мальчику подумалось, что он выйдет сейчас на поляну, а может, — к другой деревне. Деревня — это люди. Надо остерегаться. Он не хотел больше иметь дела с людьми.

Но когда могучие деревья сменились обычным подлеском из смеси лещины, боярышника и их спутников, он разглядел впереди не поляну и не деревню, но обширное, полого поднимавшееся взгорье в округлых буграх, в поросших кустарником низинах, а потом вдалеке перед ним выступили, упрямо вздымаясь в небо, громадные горбатые, как спины китов, холмы. Дауне опять. Но не такой, какой Ловел знал по своим прежним родным местам. Тот Дауне был в островах голых гор и пригорков, меж которыми расплескался лес, этот — одна, дерном крытая, волна во весь окоем, от восхода и до захода.

Рожденному, выросшему в Краю Холмов, кому, как не ему узнать и эти. Но куда направиться? «Всегда держись солнца, — сказала ему раз бабка, помешивая на огне какое-то зелье. — Против солнца — это во вред, это черная магия. Всегда держись солнца». Она объясняла, как надо помешивать зелье: слева направо круг, слева направо. Но ее слова, теперь ожив в памяти Ловела, наполнились иным смыслом. И он двинулся на запад, держась солнца.

Он забыл, что хотел лечь и умереть, что-то, казалось, не давало остановиться, вело его. Он ложился каждый вечер с темнотой, но опять поднимался с каждым рассветом. Рвал и ел орехи, ягоды, а однажды, когда совсем уж оголодал, подошел поближе к какой-то деревне и, наткнувшись на курицу, снесшуюся за своим двором, выпил еще теплые яйца. Но сколько раз он ложился и сколько раз поднимал свое измученное тело, он не знал, как не знал, куда он идет. Ясных мыслей в голове не было, кроме одной: он идет за солнцем.

Он шел, и Дауне постепенно менялся: выравнивался, ширился, все чаще попадались поросшие лесом долины, выгоны, пойменные луга. А он все шел на запад, огибая деревни, в которых люди, он боялся, закидают его камнями, обшаривая вверх-вниз речки в поисках мостиков и скотьих бродов, но шел и шел Даунсом на запад. Разыграйся непогода, он бы погиб, но один тихий день сменялся другим, теплые были дни, будто бабьим летом. И однако, хотя он не осознавал этого, он ослабел, с каждым днем его переходы становились короче.

Сегодня ему удалось одолеть милю, не больше, а день длился, будто сон, в котором все расплывалось. Под вечер погода переменилась, налетел ветер, принеся с запада мелкий холодный дождь и погнав Ло-вела в лесистую долину искать укрытие. Только узкая полоска кустарника стояла на границе леса и обжитой земли, но Ловел не углубился в чащу, как еще бы несколько дней назад, он подполз к самой кромке подлеска, смутно припоминая вкус теплых, из-под курицы яиц и надеясь, что опять повезет на несушку. И вдруг сквозь редкую поросль на краю поляны он увидел красные языки костра и уловил теплый домашний запах свиней.

Не отдавая себе отчета, но влекомый теплом и запахом, он собрал последние силы и через кусты двинулся, спотыкаясь, на красный мерцающий свет.

Он услышал злобный собачий лай, и две тощие косматые твари метнулись прыжком к нему, мгновение — и он лежал, опрокинутый на спину, собачья — волчья? — лапа давила ему на грудь, к его лицу опустилась морда зверя, рычащего, приоткрывшего пасть, обнажив длинные белые зубы, а рядом другой зверь изготовился вцепиться Ловелу в глотку. Он услышал крик человека, услышал, как тот, пробираясь ближе, с треском ломал кусты, собаки — собаки-таки, не волки — были отпихнуты в сторону, и человек, опершись руками з колени, склонился над ним.

Человек что-то сказал, вроде, задал вопрос, но смысл слов не доходил сквозь высокий серебряный звон, наполнивший голову. Человек повторил сказанное — громче, но все равно слова к нему не пробились. Свет закружил колесом. Ловел слышал, что человек чертыхнулся, и почувствовал, как его подняли две сильных руки, он успел ощутить исходящий от человека, уже знакомый, теплый крепкий запах свиней прежде, чем звонкое кружение, объявшее его, вытянулось воронкой, в которую его стало засасывать — быстрее, быстрее. Во тьму…