— Иногда мне кажется, что вы святой, Карп Самович, — с благоговением выдохнула Дуная и восторженно покачала головой. — Однако нам стоит выяснить, как девочка оказалась в моем доме до того, как сюда с обыском нагрянет Истров.

Поморщились все одновременно, возможно только за исключением Гаврика и Ларса, которые еще не успели познакомиться с этим в высшей степени старательным эфором.

— И еще надо отправить кого-то за твоим Павликом, — продолжила русалка, и в этот раз скривилась только я одна, потому что все еще была обижена, по-прежнему не разобралась в себе и, совершенно точно, не хотела видеть сыщика прямо сейчас.

— Подписываюсь под каждым пунктом плана, — мурлыкнул материализовавшийся из воздуха Афиноген, которого снова никто не видел. Ну, никто, кроме нас с Оливкой.

Генка имел вид лохматый и слегка взволнованный. Испуганно косился в мою сторону и зачем-то непрестанно поправлял ремень на брюках.

— Не пялься так, — проворчал он. — А то все окончательно решат, что ты тронулась.

Я немедленно отвела глаза, а ангел продолжил:

— Бабочка Нель. Она связывает тебя с малышкой в прямом смысле этого слова. По большому счету, это самый простой эльфийский поводок, только слегка модифицированный.

Афиноген раздраженно вздохнул, заметив недоумение на моем лице:

— Ты начала волноваться по поводу Оливки и магия все сделала за тебя, притянув к тебе малышку. Поняла?

— Да, — ответила я вслух, вспомнив, что именно так Юлка привязывает к себе своих непоседливых малышей, и немедленно поймала довольную улыбку Дунаи, которая ничего не знала об Афиногене, а потому сделала совершенно логическое заключение, что мой утвердительный ответ относился к ее словам о том, что нам необходимо найти Павлика.

— А что его искать? — Карп Сомович приступил к протиранию следующего стула. — На крыльце они маются. А там, между прочим, дождь.

Дуная посмотрела на меня недобрым взглядом и решительно вырвала Оливку из моих не ко времени ослабевших рук.

— Идешь туда, — жест в сторону улицы, — говоришь, слушаешь, назад без него не возвращаешься.

И зная, что спорить с Дунаей бесполезно, я побрела к выходу.

Павлик, действительно, стоял на крыльце, мокрый как мышь, и как мокрая мышь насупившийся. Посмотрел на меня мрачно и, вытерев залитое водой злое лицо пятерней, произнес:

— Знаешь, Сонька, ты самый бессовестный человек в мире!

Я попробовала возмутиться, но сразу заткнулась, потому что Павлик продолжил:

— Сначала ты меня доводила эротическими снами. Лучше молчи. Доводила и делала вид, что не при делах. Когда я намекнул на поцелуй, ты заявила, что от моих поцелуев тебя тошнит. Когда я предложил тебе выйти за меня замуж, тебя вырвало. И все бы ничего! Но после того, как я признался тебе в любви, ты сказала, что не хочешь меня видеть и просто ушла.

Павлик передернул плечами, когда особенно большая и холодная капля упала ему за шиворот, а потом спросил:

— Что ты молчишь?

Я пожала плечами, честно не зная, что на это ответить. Разве что…

Шагнула вперед из-под козырька, скрывавшего меня от по-весеннему мощного ливня, и, подняв руки, крепко обняла Павлика за ледяную шею, прижавшись к его мокрой груди.

— Простудишься же, чудовище… — он попытался затолкать меня назад под козырек, но я уперлась не хуже Зойки и замотала головой из стороны в сторону.

— Черт знает что со мной творишь… — пожаловался Павлик и большими пальцами рук вытер горячие капли с моих щек.

— Павлик…

Он вдруг побледнел и громко втянул воздух сузившимися ноздрями.

— Если ты сейчас скажешь, что не хотела... Или, например, что я твой самый-самый лучший друг…

Когда он произносил слова «самый-самый лучший», то смешно скривил нос и стал как две капли воды похож на Юлку Ясневскую, у меня прямо в груди защемило.

— Не скажу, — я провела носом по ключице, выступавшей в расстегнутом вороте рубахи, и повторила:

— Не скажу. Но ты должен знать…

— Что? — Павлик наклонил голову, явно млея от того, как жадно я втягиваю в себя его теплый мятный аромат.

— Я не умею любить.

Он улыбнулся.

— Это не страшно, — прижал меня к себе крепко обеими руками, окончательно вытягивая под ливень. — Я научу… Ты только позволь мне, милая, ладно?

И вот никогда не подумала бы, что скажу это, но все-таки. Когда последний осенний ливень последнего осеннего месяца вгоняет тугие ледяные струи в твою кожу, когда зуб на зуб не попадает, а намокшие волосы неприятно липнут к щекам и шее, а ты сама безрассудно растворяешь свое тепло, пытаясь согреть другое тело, вот тогда-то и получаются самые сладкие в мире поцелуи.