Он целился в плечо, надеясь, что Пяткин отшатнется от удара и тем самым попадет во вторую ловушку. Ну, или просто откроется, дав возможность противнику нанести решающий удар. Чего Пауль никак не ожидал, так это того, что в момент броска дворецкий шагнет вперед, споткнется о тот самый ковер, на котором сыщик так удачно «подскользнулся», и рыбкой нырнет вперед, подставив под удар не плечо, а голову.

Сначала раздался неприятный звук, словно кто-то уронил на пол большой арбуз, а потом, сразу за арбузом, на пол рухнул обладатель большой домовой книги Пяткин Гамлет Лирикович, пробормотав удивленно:

— Вот так?

— Твою же мать... — прошептал Пауль Эро и опустился на колени рядом с бессознательным телом. — Только не говори мне, что ты помер.

Дворецкий на это ничего не ответил, продолжая лежать на ковре в позе неестественной и дикой.

— Твою... — сыщик зажмурился. — И что теперь прикажете делать?

Только что одним метким ударом он пробил голову бывшему дворецкому Призрачного замка. И тот коварно умер, оставив сыщика без ответов, а главное, с острым ощущением неоконченности дела. И еще того, что неприятности, кажется, только начинаются.

— Лина, — прошептал, словно пробуя имя на вкус.

— Что?

— Просто... Лина...

— Прекрати, — она нахмурилась укоризненно, но рассмеялась при этом весело и счастливо. — Ты меня смущаешь.

— Серьезно? — директор Ясневский склонился к обнаженному плечу и, прихватив зубами бархатную кожу, простонал:

— Лина...

— О, Боги! — женщина обняла его за щеки и заставила посмотреть себе в глаза. — Ты не отстанешь?

— Нет, — улыбнулся по-мальчишечьи и подул ей в лицо, отбрасывая с аккуратного носика светлую прядь волос. — Я очень...

— Настырный?

— Я хотел сказать, настойчивый и...

— Упертый.

— Упрямый. Ангелина, ну в самом деле, просто скажи мне «да». Я же вижу, что ты согласна.

Она прикрыла глаза, прислушиваясь к звенящему состоянию абсолютного счастья внутри. Это чувство было незнакомым, но до головокружения приятным.

— В конце концов, — шептал на ухо коварный искуситель, соблазнительно лаская кожу горячим дыханием, — ты все равно скажешь «да». Скажи сейчас, Лина моя...

— К чему эта спешка? — рассмеялась она снова.

— Хочу, — упрямо повторил он, целуя шею, ключицы и ниже.

— Ве-э-эль...

— Это «да»? — интимный шепоток послал обжигающую молнию через центр груди, прямо к сердцу.

— Да, — капитулируя перед его настойчивостью и падая навзничь.

— «Да, я согласна»? Или «Да-а, еще»?

— И то, и другое... Пожа-а-луйста!

И снова тягучая ласка чередуется с нетерпеливой страстью, а резкость движений скрадывается глубиной поцелуев и абсолютной принадлежностью.

Ты растворяешься полностью в нечаянном счастье, которое ускользало от тебя всю бесконечность одиноких дней, ты отдаешься любви, которая закручивает в узел внутренности. Ты дышать не можешь, без ощущения жаркого и отзывчивого тела рядом. И ты умираешь от мысли, что это может быть не навсегда.

— Моя, ты моя! — откуда эта жажда всецелого обладания, непонятная, где-то детская немного. Так ребенок не хочет делить мать ни с кем другим...

Но нет ничего детского в словах, которые шепчутся на ухо, и в плавности движений. Нет ничего детского в том, как тонкие пальцы скользят по щекам, царапаясь об отросшую щетину, как прижимаются к губам, пересохшим от жажды, не имеющей ничего общего с водой. Нет ничего детского в том, как она выдыхает, изгибаясь дугой, навстречу яростным движениям:

— Твоя...

Ничего. Пустота. Вселенная сжимается до двух тел, сплетенных на узкой кровати, до двух сердец, зашедшихся в синхронном ритме страсти...

— Обойдемся... без свадебного... платья, — едва справляясь с дыханием, шепчет директор Ясневский, не отрывая восторженного взгляда от лица своего профессора.

— Упрямый, — она улыбается, не открывая глаз.

Улыбается, пока, смеясь, они разыскивают ее чулок, пока собираются, пока завязывают Велю галстук. И он улыбается, наслаждаясь ее искренним счастьем и легким смущением.

Под дождем они смеялись, как школьники. И, кажется, напугали жреца, вязавшего бесконечно длинный шарф у подножия статуи Великому Океану. Точно напугали, потому что, завидев их, тот вскочил на ноги и с непонятным подозрением в голосе спросил:

— Вы же не эльфы?

— Нет, са'асэй, — развеселился Вельзевул Аззариэлевич, заправляя черную с проседью прядь за ухо. — Мы черти... — подмигнул Ангелине и исправился:

— То есть, я... Я черт, на какую-то часть... Ты не против, счастье мое?