— Твоя честность поражает.

— Знаю. А теперь цыц, я наслаждаюсь процессом облапывания, — я провожу рукой немного вниз, ощущая твердый пресс и влюбляясь в то, как напрягаются его кубики, когда Габриэль задерживает дыхание.

Я дразню его, но, черт, у него отличное телосложение. Вынуждаю себя остановиться. И только когда я так делаю, он напрягается, а дрожь возвращается. Я осознаю, что мои поглаживания всё же успокаивали его.

Так что воспринимаю это в роли зеленого света. Устраиваясь в его объятиях, я глажу парня по груди и напеваю себе под нос. Он медленно расслабляется, его тело чуть сильнее поворачивается к моему, а моя грудь прижимается к его ребрам. Самолет продолжает прыгать и трястись, и приходится постараться, чтобы сохранить его спокойствие. Каждый выигранный мною дюйм турбулентность крадет прямо у меня из рук.

— Думаю, нам стоит назвать наших детей цифрами, — говорю я Габриэлю.

Его мышцы бугрятся и двигаются у меня под щекой. Мне почти слышно его размышление насчет ответа.

— Осмелюсь спросить, почему? — наконец-то говорит он.

— Потому что у нас их будет столько, что так проще. Мы сможем сделать, как король в «Звездной пыли». Уна, Секундус, Септимус...

— Это кажется чересчур жестоким. Подумай о том дерьме, которое ждет их в начальной школе.

— Они будут слишком суровыми, чтобы над ними осмелились издеваться. И вижу, ты воодушевился данной идеей.

Я усмехаюсь, когда парень ворчит. Но его слова скорее похожи не на «нет», а на «да ты сумасшедшая». С этим можно работать.

— Ненавижу это, — говорит он.

— Обнимашки? — но я и так понимаю, о чем он.

Его смех ироничен и недолог.

— Слабость.

— Все чего-то боятся.

— А чего боишься ты? — переводит он тему, выглядя сомневающимся.

Никогда не стать лучшей в чем-либо. Быть использованной и брошенной.

Я напряженно сглатываю.

— Прилива. Меня преследуют кошмары, что всё сносит приливом. Я виню в этом фильмы о катастрофах.

— Почему-то подозреваю, что ты окажешься в числе выживших.

На это я улыбаюсь.

Тепло на моей макушке вынуждает меня осознать, что Габриэль прижался губами к моей голове и вдыхает мой запах.

— Какой у тебя натуральный цвет волос? — спрашивает он почти бездумно.

— Ужасный вопрос, мистер Скотт.

Если отбросить турбулентность, наша маленькая кабинка довольно уютна, благодаря кремовым цветам салона и приглушенному свету.

— Предположим, я — отец, по крайней мере, семерых твоих детей. И тогда данный вопрос становится довольно справедливым.

Самолет очень отвратительно подбрасывает, и Габриэль резко втягивает воздух через нос. Я придвигаюсь ближе, мой нос наполняет запах одеколона, а под ним — пота и страха.

Закрыв глаза, я протягиваю руку и прижимаю ладонь к его животу, мышцы которого вздрагивают прямо сейчас.

— Я блондинка.

— Это я вижу, — заявляет он.

— В смысле натуральная блондинка. В этот раз я выбрала цвет на пару тонов светлее. На прошлой неделе у меня были голубые волосы, — я слегка улыбаюсь, представляя его реакцию на это.

— По крайней мере, я не удивлен.

— М-м-м... — кончиками пальцев касаюсь кашемирового свитера, и меня всё еще возмущает тот факт, что парень столь хорош собой. Подол его свитера задрался, обнажая рубашку под ним. Мои пальцы перемещаются к одной из пуговок.

И как только касаются маленького кружочка, воздух вокруг нас, кажется, сгущается. Мое тело наливается тяжестью, будто одно намерение каким-то образом возбуждает и заводит его. Потому что я ощущаю под рубашкой его твердые кубики пресса и теперь знаю, как могу к ним прикоснуться. Из-за чего мне становится еще жарче? И я осознаю, что он отлично это понимает. Кажется, мы оба задержали дыхание.

Я расстегиваю пуговку.

Но, кажется, будто вместо этого я дернула струну. Вибрация между нами настолько сильная, что мне практически слышен ее звук. Габриэль замирает, его пресс напрягается, а пальцы у меня в волосах прекращают двигаться.

Какого хрена ты делаешь, Софи? Прекрати сейчас же.

Но сообщение, похоже, не доходит до моих пальцев. Они проскальзывают в появившуюся прорезь рубашки и касаются горячей, гладкой кожи под ней.

Вот черт. Потому что парень реально горяч, его тело крепкое и упругое, и мне хочется большего. Мои пальцы едва двигаются. Как будто хитря, он не замечает, что я его лапаю. Размечталась.

Откашливаясь, я пытаюсь вернуть себе возможность говорить. Но голос выходит хриплым.

— Рыжие волосы — это всегда весело. Существует так много оттенков рыжего.

Да, болтай и не попадаешься, как чертова извращенка. Отличная идея.

Кажется, я не могу заткнуться:

— Ярко-рыжие. Каштановые. Рыжие с розовым отливом.

Отлично, ты болтаешь, словно Птица-Говорун в сфере окрашивания.

Он фыркает, его тело замирает, будто превращаясь в камень, но Габриэль не протестует против действия моих любознательных пальчиков. Не говорит ни одного чертового словечка. А это весомее множества слов. Правда. Потому что этот парень не относится к тому типу людей, которые хранят молчание против собственного желания.