Меня накрыло внезапное, почти невыносимое облегчение. О звезды! На глаза навернулись слезы.

Скад, новости, конечно, хорошие, но не вовремя. Мое эмоциональное состояние уже оставляло желать лучшего. Я едва не сорвалась прямо на стартовой площадке.

— Интересно… — выдавила я, — кто отправил доктору Тиор ту записку.

— Трус.

— Кобб, я…

— Ничего не хочу слышать. — Он указал на кабину. — Пристегивайся. Остальные уже готовы.

Он был прав, но я не могла не спросить:

— Кобб? Это… правда? Голозапись Битвы за «Альту»? Отец и правда… это сделал?

Кобб кивнул.

— Я как следует рассмотрел его, пока гонялся за ним. Мы разминулись достаточно близко, чтобы я заглянул прямо в кабину. Это был он, Спенса. Злобное выражение его лица преследует меня до сих пор.

— Но почему, Кобб? Почему он так поступил? Что случилось в небе? Что он увидел?

Кобб не ответил, лишь махнул мне взбираться по трапу. Я натянула шлем и полезла вверх. Он поднялся следом и ждал на обычном месте техника, пока я устроюсь в кабине.

Я снова ощупала шлем со странными сенсорами внутри.

— Они правда думают, что смогут что-то понять по данным моего мозга? — спросила я. — Думают, смогут установить, поступлю ли я так же, как отец?

Кобб схватился за край кабины и наклонился ближе.

— Девочка, ты не в курсе, но ты угодила в самый центр спора, который продолжается уже несколько поколений. По мнению некоторых, твой отец доказал, что трусость передается генетически. Они утверждают, у тебя есть некий… дефект.

Кобб помрачнел и заговорил тише:

— Я считаю, это полная чушь. Не знаю, что случилось с твоим отцом — не знаю, почему мой друг пытался отправить меня на тот свет и почему мне пришлось его сбить. Это преследовало меня всю жизнь, вряд ли я смогу снова летать. Но я ни за что не поверю, что человеку предначертано быть трусом или предателем. Нет, с этим я смириться не могу. И никогда не смирюсь.

Он указал в небо.

— А вот Железнобокая в это верит. Она убеждена, что ты неизбежно кончишь трусом или предателем. Докажи, что она ошибается. Возвращайся в небо и стань образцовым пилотом, настолько, скад побери, совершенным, чтобы ни у кого язык не повернулся сомневаться в тебе.

— А вдруг… они правы? Что, если я трусиха или правда кончу…

— Курсант, отставить глупые вопросы! Пристегнись! Звено ждет!

— Да, сэр! — тут же отозвалась я, пристегиваясь. Когда я поднесла шлем к голове, Кобб удержал мою руку. — Сэр?

Он мгновение помедлил. Оглянулся по сторонам.

— Штопор, бывает, что ты видишь что-нибудь… необычное? В темноте?

— Например?

— Глаза, — тихо ответил он.

Я поежилась, в кабине вдруг резко похолодало.

— Сотни крошечных глаз, которые открываются в окружающей тебя черноте, — добавил он. — Словно внимание целой вселенной неожиданно приковано к тебе и только к тебе.

Вроде М-Бот говорил что-то насчет… глаз?

— Твой отец рассказывал об этом незадолго до происшествия. — Кобба заметно трясло. — Еще он говорил… что слышит звезды.

«Как рассказывала Бабуля», — подумала я.

То же самое он произнес, прежде чем взмыл ввысь. Говорил ли он о старом упражнении, которому учила Бабуля, когда представляешь, как летаешь меж звезд? Или о чем-то большем?

Пару раз мне казалось… что я точно их слышу…

— По твоему испуганному лицу я вижу, что несу бред, — проговорил Кобб. — Наверное, это глупости? — Он встряхнулся. — Ладно, неважно. Если увидишь что-то похожее, скажи мне. Ни с кем не обсуждай, даже с товарищами по звену, и никогда не говори об этом по рации. Договорились, Спенса?

Я оцепенело кивнула. Едва не поведала ему о том, что слышала, но остановила себя. Кобб — мой единственный настоящий союзник, но в тот миг меня охватила паника. Я знала: если скажу, что слышала звезды, он вышвырнет меня из кабины.

Так что я придержала язык, пока он спускался по трапу. Он просил рассказать, если я что-нибудь увижу, а не услышу. А ничего такого я ни разу не видела. Глаза? Сотни крошечных глаз, которые открываются в окружающей тебя черноте…

Снова поежившись, я натянула шлем. Наверное, сегодня я не в лучшей форме. Потрясенная, расстроенная из-за правды об отце, а теперь совершенно сбитая с толку. Я знала одно: если не поднимусь обратно в воздух, точно сойду с ума.

Поэтому, когда Йорген приказал взлетать, я так и сделала.

Две недели спустя мое настроение немного улучшилось. Я летела на «Поко» над долинами, скользила над поверхностью планеты.

— Я ничего не вижу, — сказала я по общему каналу.

— Я тоже, — произнесла ФМ, летевшая у меня на крыле.

— Сложность в том, чтобы оставаться настороже все время долгого патруля, — прозвучал женский голос у нас в шлемах. — Хороший разведчик не тот, кто хорошо видит, а тот, кто не теряет внимательности при монотонной работе. Не позволяет мыслям блуждать в фантазиях.