Шрифт:
— И ты хочешь сказать, что пара миллионов хорошо обученных и экипированных добровольцев — это никак не угроза соседям? — скептически смотрит на Асель Роберт Сергеевич.
— Я же не навязываю, — сдаёт назад Асель. — Просто говорю, что думаю. Зачем мне вас обманывать? Вы просто не жили там… Вот как у нас тут войну сорок один — сорок пять вспоминают как величайшую трагедию, так в Китае вспоминают тысяча девятьсот десятый год: когда китайцев просто физически уничтожали. А Китай ничего не мог противопоставить агрессии из-за технического отставания. Я б сейчас как врач вообще бы сказала, что у Китая коллективная психическая травма от девятьсот десятого года. [18] — Асель задумчиво хрустит яблоком. — И их страх номер один это чтоб десятый год никогда не повторился. Хотя есть ещё и третий момент.
18
Про психо травму Китая 1910 и про неспособность НОАК к наступательным боевым действиям — святая правда. Обе концепции слышал от китайцев лично. Свои вооружённые силы они рассматривают исключительно как щит. А не как меч.
Лично я перечитал историю китайско-вьетнамской войны 1979 года. После чего, с товарищами-китайцами согласился.
Кстати, такой штрих: в 07.00 по Алмате, товарищ Ван запросто в wechat может прислать товарно-транспортную накладную, упаковочный лист, время отправки контейнера и т. д. Говорит: «в Шеньжене в офисе же уже 09.00. Я уже работаю».
А когда я захожу за ним вечером, чтоб забрать его на ужин, он в 21.00 ещё в офисе. Никто не заставляет. Лично его зарплата никак не изменится, уйдёт ли он в пять или в девять (админ. Директор на окладе). А его сотрудница Чень с нами вообще никогда не ходит: она остаётся после 21.00 ещё считать какие-то маршруты. В офисе лично она с 08.00 утра.
Ван говорит, тому, кто умеет хорошо работать, воевать как правило не нужно. Если только не придётся защищаться.
Не идеализирую. Не восхищаюсь.
Просто изучаю и наблюдаю.
Роберт Сергеевич с улыбкой кивает и тоже тянется за яблоком, а я спрашиваю:
— Какой?
— Руководство Китая не скрывает. Вы просто не читаете по-китайски… — задумчиво повторяет Асель. — Китай категорически против стратегической наступательной доктрины, в своём исполнении. В тысяча девятьсот семьдесят девятом, был последний раз, когда НОАК пыталась наступать. В тот раз — на Вьетнам. И брат говорил, он сейчас офицер… и от друзей его слышала, что это был последний опыт Китая, после которого наступательные операции армией Китая методически категорически не рассматривают. Да и поговорка есть… «купить или заработать дешевле, чем завоевать».
Котлинский забирает меня через час и рассказывает по дороге:
— Был я там. Всё совсем не так грустно, как было на старте. Батюшка как к нам поехал, кто-то из паствы стукнул благочинному. — Котлинский громко смеётся. — А благочинный уже в епархию. Батюшка без колёс, своим ходом. Кстати, действительно подвижник, дом у него хуже, чем у меня сарай на даче… Так вот. Пока батюшка к нам добрался, а мы туда с ним, уже из епархии человек пять прибыли.
— Зачем? — я не в курсе церковных правил, пока не понимаю фабулы.
— НУ что церковь к мирянам за помощью? — смотрит на меня Котлинский, как Лена отрываясь от дороги.
Что у них за привычка такая.
— В общем, операцию эту неплохо делают. Но не у нас, да. Вот инициатива батюшки была перехвачена епархией, и теперь пацана на лечение повезут епархиалы. Деньги со скоростью звука нашлись, когда я сказал, что НОВАЯ КЛИНИКА будет пытаться бороться лично и объявит сбор средств. — Котлинский продолжает смеяться.
— Ничего себе, — удивляюсь. — Оказывается, надо всего-то привлечь внимание?
— Да там ещё у батюшки какие-то свои тёрки с начальством. Я всего не понял, но они категорически не хотят, чтоб он вообще с кем-то за пределами аула общался.
— А это именно аул?
— Ага, — кивает Котлинский. — Навскидку, мусульман на улице более семидесяти процентов. Так что, оставить и так немногочисленную паству без поддержки…
Глава 29
— Так и что там будет дальше?
— Ну-у-у, мне думается, будет так. — Котлинский молчит секунд пять, собираясь с мыслями, потом продолжает. — Вначале надо нормально обследовать. Я потому в этот аул и поехал, что у меня возникли вопросы по анализам. Думал, может, батюшка взял не все бумаги с собой.
— А оказалось?
— Оказалось, батюшка взял всё, что есть. Просто сданы не все анализы. Обследоваться надо нормально, — повторяет Котлинский. — После этого только будет понятно, какие именно консервативные варианты есть. Навскидку скажу, там всё не так печально. Как показалось лично батюшке, на его первый непрофессиональный взгляд.
— А онкодиспансер? Он же с их слов оценивает ситуацию?
— К онкодиспансеру лично у меня масса вопросов, — бормочет Котлинский. — Хоть и с Анной. Не снимаю ответственности с себя, мы с Сергеем тоже хороши… Но у нас онкология — один из миллиарда возможных сценариев. Мы могли лохануться. А у них это единственный профиль. И вот тут уже… Ладно. Саня, ты ещё молодой, ни к чему тебе эти дрязги, — осаживает сам себя Котлинский.
— Так а пацану что онкодиспансер-то сказал? — повторяю вопрос, поскольку Котлинский, вспомнив об Анне, погрузился в свои мысли.
— Отписались вместо анализов. Не до конца рассмотрев варианты. — Коротко подводит итог Котлинский, по которому вижу, что он не хочет обсуждать эту тему. — Хотя, подсудное дело. Я пока не понимаю, в чём причина такой халатности.
Ну ладно, если так.
— А почему к нам не хотите? Ко мне, в смысле? — не могу не спросить о самом очевидном, с моей точки зрения, варианте.
— Помнишь, мы с тобой договаривались? — Котлинский косится на меня. — Если вероятность не ниже восьмидесяти процентов, если консервативная методика наработана…
— Да, помню.
— Это именно тот случай. — Кивает Котлинский. — Просто оперироваться надо или в Израиле, или в Германии. Саня, извини, подробностей не скажу: я суеверный. И я сейчас уверен почти на все сто, что всё будет нормально. Но муссировать не хочу… Пожалей мои седины. Тьфу три раза.
— А сумма солидная? В смысле, стоимость операции?