Интенсивность свечения неба увеличивалась. Теперь было трудно смотреть, не щуря глаза. Дрожащее лиловое зарево заливало все вокруг своим неверным светом, заставляя принимать предметы за живые существа и шарахаться от них. Рождая миражи.

Ландшафт напоминал пустыню, только вместо песка или твердой породы под ногами лежало холмистое плато из какого-то твердого материала, похожего на эбонит. Кое-где встречались уже знакомые неустойчивые сооружения из высохших шпал, наложенных друг на друга. А пару раз на глаза попались конструкции, не виданные раньше. Они представляли собой длинные полосы из подогнанных одна к другой мраморных плит, лежащих на земле. Полосы были шириной метров пять, а длина их оставалась неизвестна, потому что концы, извиваясь, уходили за холмы. Подойдя к одному из таких мраморных полотен, изнанник замер, насторожился и очень аккуратно наступил на плиту. Потом он вприпрыжку перебежал полосу и лишь на другой стороне успокоился, занявшись любимым делом – покачиванием на нижних конечностях. Или правильнее будет сказать – на задних лапах?..

Погони покамест не было. Видимо, люди потеряли много бойцов при столкновении с изнанниками и теперь восстанавливали силы. Самих уродцев, кроме странного гида, тоже не было видно. За все время перехода – ни одного. Удивительно, как можно было оставаться незамеченным на таком открытом пространстве? Или их всех перебили?..

Все четверо путников устали, они находились на грани того состояния, когда уже ничего не хочется. Когда начинает главенствовать одно-единственное желание – прилечь и отдохнуть. Хотя даже это здесь было бы проблематично – почва раскалена, а тени нигде не было, потому что фиолетовый свет падал со всего небосвода сразу. Рассеянный и жестокий.

Кисти рук у Валеры ломило ужасно. Бинты, запачканные мазутом и пылью, засохли, отчего глубокие порезы начали сначала ныть, а потом пульсировать, отдаваясь бритвенной болью аж до плечевых суставов.

Они шли уже около пятидесяти минут. А может, больше – часов не было. Время расползалось под палящим сиянием лиловых небес бесформенной лужей, стекая в углубления между холмами, пересекая медлительными потоками небольшие равнины, постукивая в виски. Они шли след в след, еле-еле передвигая разбитые ноги с полопавшимися мозолями. Сердца бились удар в удар, бросая сгустки крови в артерии, неторопливо, лениво, будто раздумывая: «А стоит ли?..»

– Пока еще не поздно, может, обратно повернем? – сиплым голосом сказал Валера. – Думаю, отсюда мы еще сможем вернуться...

Никто не ответил. Раздавалось лишь свойственное всей изнанке гудение. Ну и шарканье подошв ее нежданных гостей по искусственной, нагретой, как сковородка, почве.

– Сейчас бы ко мне на студию, – произнес через минуту Андрон. – Бассейн, бокал джина с тоником, пахнущего хвоей и чуть-чуть хинином, несколько умелых массажисток, которые вам такую мануальную терапию устроят – закачаетесь и станете просить пощады...

– Заткнулся бы ты, бодибилдер недобитый, – посоветовал Павел Сергеевич, не оборачиваясь. – Сибарит.

– Отнюдь, – продолжил Петровский. – Просто я считаю, что в полную силу человек может раскрыться только при наличии определенного перечня условий. Если он сыт, оттрахан и находится в безопасности. – Он помолчал, поморгал здоровым глазом и нехотя добавил: – Ну и если с его близкими все в порядке...

Рысцов сглотнул неприятный густой комок и тихонько застонал от особо сильного приступа боли в искалеченных руках.

– Так вот, если соблюдены все эти условия, человек может работать на полную катушку, – сказал Андрон. – Иначе КПД снижается в геометрической прогрессии.

– Ты зажравшийся представитель богемы, – со злостью ответил Таусонский. – Твой долбаный человек полностью может раскрыться лишь в экстремальных ситуациях. В таких, когда одно из этих условий нарушено. А лучше – если все сразу. Когда у тебя нет жратвы и неизвестно, как ее добыть, когда бабу не видел больше месяца, когда каждый шаг может оказаться последним перед пропастью, когда не осталось ни родных, ни любимых, так-сяк, когда бесповоротно разочаровался в дружбе... Вот тогда сразу становится понятно: вещь ты или человек.

– Я другое имел в виду, – усмехнулся Петровский, разлепив ссохшиеся губы и обнажив на миг крепкий ряд верхних зубов.

– А мне насрать, что ты имел в виду.

– Тоже юмор...

На этой пессимистичной октаве разговор закончился.

Изнанник подпрыгивал, держась метрах в пяти перед группой. Создавалось впечатление, что он не устал ни на йоту.

По правую сторону, из-за холма, показалась кабина вагона. Краска слезла, и поэтому можно было подумать, что она обожжена. Слепыми, бесстекольными глазницами водительских окон таращился на проходящих мертвый памятник. Вагон торчал из почвы, будто вплавленный в нее наполовину. Словно этот неудачливый поезд рвался наружу из-под земли, застигнутый врасплох и навеки обездвиженный...

Через сотню метров упал профессор. Без единого стона или призыва помочь. Он просто тихонько осел, подломив руки и стукнувшись головой об осколок мраморной плиты. Из рассеченного лба вяло потекла струйка крови, казавшейся в призрачном свете зарницы черной, а не красной.

Изнанник остановился и принялся, как обычно, безучастно раскачиваться туда-сюда.

Подполковник, чертыхнувшись, подошел к Аракеляну и приподнял его голову. Рана была неопасна – кости черепа уцелели, лишь кожа лопнула. Гораздо хуже было то, что Альберт Агабекович, скорее всего, словил качественный тепловой удар.