Улыбка схлынивает с лица вместе с красками. Счастье меркнет, растворяется в надвинувшейся тени, укравшей солнечные лучи. Сменяется осознанием того, что я не сказала. Скрыла. А ведь не имела права. Должна была рассказать прежде, чем говорить «да» и давать клятву перед алтарем.

Краем глаза я замечаю, как бледнеет отец и темнеет, тяжелеет его взгляд. Как он делает шаг в мою сторону, но замирает, остановленный мамой. Как стихают аплодисменты, еще долго гудящие эхом по залу. Как все-таки наступает тишина. Вязкая, пугающая, выбивающая почву из-под ног.

— Маруся?

Игорь обеспокоен, сжимает мои ладони, с тревогой всматривается в мое лицо.

— Мы совершили большую ошибку, — вдруг выдыхаю я. И мой тихий голос звучит неожиданно громко, разбивается эхом в витражах. — Ты совершил большую ошибку. Я…я виновата…я должна была…я…

— Маруся! — рявкает Игорь, тряхнув за плечи. — В чем дело?

— Я…я… — мямлю, не зная, как признаться в том, что разрушит навсегда наше еще неокрепшее счастье. — Я…Господи… — всхлипываю, избегая его взгляда.

— Идем, — вдруг сжимает мою ладонь. Я не вырываюсь, просто иду следом, зная, что за этим мужчиной я пойду куда угодно: хоть на край света, хоть в ад, хоть на плаху. За ним, с ним, за него. Боль скручивает внутренности, давит. На ходу я рву ворот рубашки. Пуговицы разлетаются в стороны. Становится немного легче.

Когда мы оказываемся в резной беседке, украшенной лентами и цветами, я уже спокойна.

— Я бесплодна, — выпаливаю, не дав Игорю опомниться. Он разворачивается резко, смотрит ошалело. — Еще в пятнадцать мне удалили яичник, — говорю, прислонившись к перилам, — а через полгода выяснилось, что в результате операции у меня произошел гормональный сбой. Мама пыталась это лечить, но от таблеток у меня рвало крышу. А однажды я чуть не убила своего отца…Мы с мамой поссорились и я рванула на отцовском байке в ночь, — сглатываю, вдруг ощутив, как невыносимо трудно говорить, вспоминать. — Он остановил меня собой. Просто встал посреди шоссе…

Перевожу дух, подставляя лицо теплому августовскому ветру.

— Папа выбросил все таблетки. А я отказалась напрочь от любого другого лечения. С тех пор у меня нет…месячных…и я не могу…не могу… — слезы предательски скатываются по щекам. — Не могу… — ну почему так сложно сказать это вслух? — Я…

Сильные ладони ложатся поперек живота, прижимают к тяжело вздымающейся груди, крепко, надежно. Горячее дыхание щекочет макушку, а сердце гулко бьется в груди. Сильно, что я спиной ощущаю его ритм. И страх обнимает затылок, костлявыми пальцами пересчитывает позвонки. Ему же нельзя…нельзя волноваться.

Разворачиваюсь в его руках и наши губы встречаются. Удар сердца и я сама тянусь к нему, языком провожу по его нижней губе, дразня. Еще один удар и меня впечатывают в резной заборчик, не давая шанса на побег. А мужские губы обрушиваются на мои в требовательном, властном поцелуе. Присваивая, клеймя.

— Ты нужна мне, Маруся, — выдыхает Игорь в губы. — Без тебя я сдохну. А с остальным мы справимся. Вдвоем. Веришь?

— Верю.

Вместо эпилога.

Декабрь. Пять лет спустя.

Звонок в дверь отрывает меня от сервировки праздничного стола. Бросаю взгляд на часы на запястье: без четверти шесть. Игорь вернется только через час, родители празднуют дома, наслаждаясь тихим семейным счастьем. Хотя нет, совсем не тихим. Четырехлетние близнецы и мои братишки Костик и Вася еще те сорванцы – ураган, а не дети, но папа в них души не чает, а мама бурчит, что он их разбалует, в чем лично я сомневаюсь. Я знаю, что папа воспитывает в них настоящих мужчин, и мама знает, со счастливой улыбкой наблюдая за возней своих мужчин.

Улыбаюсь, вспоминая буйные вечера в родительском доме. Единственное, что могло заинтересовать мальчишек – шоколадное печенье. И без него в дом к Корфам лучше не приходить – станешь врагом номер один, а врагов там нещадно истребляют всем, что попадется под руку. Игоря, помнится, неделю назад охламоны забросали бумажными бомбочками с разноцветной гуашью внутри. А он в ответ искупал их под душем и облепил перьями из подушек. Мальчишки хохотали, изображая странных птиц, не то квокчущих, но то каркающих. А потом Игорь самолично купал обожаемых им крестников и укладывал спать, рассказывая истории о самолетах.

И сердце щемит от воспоминаний. Дети. Игорь не говорит, мы вообще не затрагиваем эту тему после нашего венчания, но я вижу, чувствую, как он хочет детей. Вот только…

Повторный звонок обрывает мысли. На пороге стоит курьер с конвертом в руках. Мир меркнет перед глазами, а страх, липкий, тягучий, ползет по позвонкам, парализует мышцы. На автомате беру ручку, чтобы поставить подпись. Неужели снова? Я только-только успокоилась, отпустила и Игорь…Игорь сказал, что больше никогда не будет этих писем. Он не мог соврать. Не мог, потому что никогда не врет мне. Тогда что это? Смотрю в бланк, вчитываясь в разбегающиеся буквы, которые неожиданно складываются в адрес. Не мой, а дома напротив. И облегчение рвет легкие протяжным выдохом.