Шрифт:
— А ты это знаешь?
— В своей последней проповеди, на которой я присутствовала, Его преосвященство епископ Суассонский сказал, что все еретики будут осуждены на вечные муки!
— Ну, что же, тогда мне наплевать на то, что сказал епископ, как на пепел моего табака, — сказал Гийом, стуча трубкой о ноготь большого пальца, чтобы ее освободить, — разве аббат Грегуар не говорил нам, и не только в своей последней проповеди, но и во всех своих проповедях, что существуют избранные души?
— Да, но епископ должен понимать в этом больше, чем он, потому что он епископ, а аббат Грегуар — всего лишь аббат!
— Так, так, — сказал Гийом, выколачивая и снова набивая трубку, в надежде выкурить ее в более спокойной обстановке, — теперь ты сказала все, что хотела?
— Да, но это вовсе не значит, что я не люблю Катрин, поверь мне!
— Я это знаю!
— Как свою собственную дочь!
— Я в этом не сомневаюсь.
— И тому, кто осмелится сказать что-то плохое про нее в моем присутствии или посмеет причинить ей хоть малейшее беспокойство, я устрою славный прием, поверь мне!
— Браво! А теперь — один совет, мать!
— Какой?
— Ты уже достаточно сказала!
— Я?
— Да, таково мое мнение. Не говори больше ничего, пока и тебя не спрошу, или… тысяча чертей!
— Именно потому, что я люблю Катрин так же, как я люблю Бернара, я сделала то, что я сделала, — продолжала старушка, которая, подобно мадам де Севинье note 28 , обычно хранила для постскриптума самые интересные мысли.
— А! Черт побери! — вскричал Гийом, почти рассердившись. — Ты не удовольствовалась словами? Ты еще и что-то сделала? Ну что же, посмотрим, что ты сделала!
Note28
Мадам де Севинье (1626-1696) — Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье. Стала широко известной после, того, как в 1726 году были опубликованы ее письма к дочери, замечательные по стилю и содержащие немало интересных деталей о нравах ее времени.
И, водворив на место еще не зажженную, но уже набитую трубку, то есть вставив ее между двумя челюстями, служившими ему клещами, он скрестил руки на груди и приготовился слушать.
— Потому что, если бы Бернар мог жениться на мадемуазель
Эфрозин, а Парижанин — на Катрин… — продолжала старушка с истинно ораторским искусством, на которое ее считали неспособной, прерывая фразу на полуслове.
— Ну, так что же ты сделала? — спросил Гийом, которого, казалось, не могли застать врасплох языковые ухищрения.
— В этот день, — продолжала Марианна, — дядюшке Гийому придется признать, что я вовсе не дикая гусыня, не журавль и не цапля!
— О, что до этого, то я признаю это прямо сейчас! Гуси, журавли и вальдшнепы — это перелетные птицы, в то время как ты надоедаешь мне зимой, весной, летом и осенью уже двадцать лет! Ну давай, говори! Что ты сделала?
— Я сказала мсье мэру, когда он хвалил мое жаркое из кроликов: «Мсье мэр, завтра у нас в доме двойной праздник: праздник по поводу дня Корси, в честь которого воздвигнут приход, и праздник по случаю возвращения моей племянницы Катрин… Приходите же отведать жаркое вместе с мадемуазель Эфрозин и мсье Луи Шолле, а после ужина, если будет хорошая погода, мы пойдем на городской праздник».
— И он принял приглашение, не так ли? — спросил Гийом, так сильно сжав челюсти, что кончик трубки уменьшился еще на два сантиметра.
— Безо всякого высокомерия!
— О! Старая аистиха! — закричал главный лесничий в полном отчаянии. — Она знает, что я не могу видеть этого мэра, что я не терплю эту недотрогу Эфрозин, что я на дух не выношу ее любимого Парижанина! И она приглашает их ко мне в дом! И когда? В день праздника!
— Итак, — сказала старушка, радуясь, что она сбросила не приятную тяжесть, давившую ей на сердце, — они приглашены!
— Да, они приглашены! — процедил Гийом сквозь зубы.
— Нельзя отменить это приглашение, не так ли?
— К несчастью, нет! Но я знаю, что кое-кто плохо переварит этот ужин, или вообще его не переварит… Прощай!
— Куда ты идешь?!! — спросила старушка.
— Я слышу ружье Франсуа: я хочу посмотреть, убил ли он кабана!
— — Старик! — сказала Марианна с умоляющим видом.
— Нет!
— Если я была не права…
И бедная женщина умоляюще сложила руки.
— Да, ты была не права!
— Прости меня, Гийом, я действовала из добрых побуждений!
— Из добрых побуждений?
— Да!
— Добрыми намерениями вымощена дорога в ад!
— Да послушай же меня!
— Оставь меня в покое или… — сказал Гийом, подняв руку.
— Нет, — сказала Марианна решительно, — мне все равно! Я не хочу, чтобы ты так уходил, старик, чтобы ты уходил, рассердившись на меня, потому что в нашем возрасте, когда мы расстаемся, один Бог знает, увидимся ли мы опять!
И две слезы покатились по щекам Марианны. Гийом видел эти слезы. Они редко бывали в доме старого лесничего. Он пожал плечами и, повернувшись к жене, произнес: