– Вы, рыцарь-командор.

– А в случае ранения кто платит за услуги лекаря?

– Вы, рыцарь-командор.

– А если вы падете в бою, кто выплатит пенсию вашей семье?

– Вы…

– Погодите, – сказал я. – Разве он не работает на герцога?

– Он служит герцогу, как и все мы, но рыцарь-командор обязан платить своим людям, – ответил Шуран благочестивым голосом. – Если бы нашему господину пришлось платить жалованье, это бы осквернило священные узы нашего служения герцогу. Все равно как просить у богов деньги за то, что человек живет честно.

– Наконец-то! Вот это религиозное учение я бы поддержал, – сказал Брасти, сжав повод в руках, словно он собирался молиться. – О великая богиня Любви! Я побреду по долгим, глухим дорогам нашей страны, неся послание сострадания всем, кто в нем нуждается. Красота заставит меня склонить голову, и я буду возносить тебе хвалу утром, в полдень и вечером. – Он повернулся к нам с язвительной улыбкой на лице. – А за это прошу у тебя еженедельное жалование в двенадцать серебряных «оленей» и дополнительную премию в два «оленя» в базарный день. И хорошо бы маленький домик. Ничего особенного, как ты понимаешь, просто…

– Помалкивай, Брасти, – хором сказали мы с Кестом.

Рыцари наслаждались представлением, и Брасти не возражал. Ему нравилось находиться в центре внимания, даже если это внимание на него обращали герцогские рыцари, которых он в принципе презирал, всех вместе и каждого по отдельности.

Мысль о том, что командир отряда платит людям из своего кармана, показалась мне странной. Да и недешевая это затея.

– Погодите. Если вам приходится платить каждому рыцарю, который служит под вашим командованием, то кто же платит вам?

– Герцог, разумеется, – сказал Брасти.

– Но разве это не осквернило бы служение? – спросил Кест, наконец-то заинтересовавшись разговором. Кест не только был лучшим фехтовальщиком в мире, но и имел нездоровый интерес к бюрократии.

– Если бы мне платили, то это в самом деле замарало бы мое служение, – ответил Шуран. – В конце концов, мы же безгрешны.

Брасти уже собирался нагрубить ему, но Кест его перебил:

– Правильно ли будет предположить, что ваше служение не будет унижено в том случае, если герцог пожалует вас подарком в знак признания ваших благородных деяний?

Шуран кротко улыбнулся.

– Подобный дар стал бы подтверждением того, что я исполняю волю богов.

– И насколько часто это происходит?

– Я стараюсь совершать благочестивые деяния каждую неделю. – Он улыбнулся еще шире. – Всем известно, что по средам я особенно благочестив.

Я попытался прикинуть, какого размера требуется подарок, чтобы хватило на оплату более чем тысяче рыцарей, но цифры всегда были моим слабым местом, и я сдался.

– Значит, вы платите вашим парням, делясь с ним «дарами» герцога?

– Частично; этого лишь хватает на то, чтобы выплатить им минимальное жалование и покрыть кое-какие расходы.

– И откуда берется вторая часть?

Шуран знаком приказал своим парням замедлить ход и натянул повод.

– Это долгий разговор.

Валииана подъехала к нам.

– Почему мы замедлились?

Шуран показал на двухэтажный деревянный дом, стоявший в сотне ярдов от нас и почти скрытый от глаз деревьями.

– Впереди постоялый двор. Места там всем не хватит, но мы можем разжиться провизией и питьем и разбить лагерь поблизости.

– Я как-то путешествовала по этой дороге с матушкой. – Валиана запнулась и потрясла головой. – То есть, я хотела сказать, с прежней герцогиней Херворской.

В голосе послышалась грусть. Прошло лишь несколько месяцев с тех пор, как Валиана самым неприятным образом обнаружила, что никогда не приходилась герцогине дочерью.

– В любом случае, – продолжила она, – я почти уверена, что милях в десяти вдоль дороги есть постоялый двор получше, и там точно всем хватит места.

– Простите, миледи, – возразил Шуран. – Уже поздно, и я предпочитаю не загонять лошадей. Переночуем здесь, а утром приедем в Карефаль.

– Так если у них нет комнат, то в чем смысл? – спросил Брасти.

– Зато есть провизия для нас и лошадей, а еще кое-какое развлечение, которое, подозреваю, вам понравится.

– И молот герцога ударил, – пропел сказитель.

Несмотря на моложавую внешность певца, голос у него был глубокий и зычный, словно святой Анлас, Помнящий мир, сам вещал через этого человека. Свет камина бросал тени на стены большого зала, освещая красивое лицо сказителя; он походил на магическое существо. С прямыми темными волосами, доходившими до подбородка, короткими усами и бородкой по обычаю трубадуров. Наверное, им кажется, что так они выглядят солиднее. Или мудрее. Понятия не имею, зачем они их отращивают. На нем была синяя рубаха, черный камзол и такие же штаны, залатанные в нескольких местах, как я успел заметить.