За ужином Мара вернула другу телефон и пихнула под тарелку записку с извинениями. Он коротко пробежал по ней глазами, отмахнулся, но было видно, что настроение у него паршивое. Молчал, не шутил, и даже на присутствие Ханны Оттер никак не отреагировал.

Брин и Джо тоже друг друга избегали, каждый молча ковырялся в своей порции, не поднимая взгляд. Мара попыталась пару раз начать разговор, но ребята отвечали односложно и с неохотой. Над обычно шумным столом летних повисло тягостное молчание. И во всем была виновата Мара.

Не в силах показаться друзьям на глаза, она несколько дней безвылазно торчала в своей комнате, чем страшно раздражала соседок: Рашми Тхакур и Иду ван дер Вауде. Дочь индийского сановника и голландка-гот и без того не упускали случая поглумиться над Марой хотя бы потому, что они были единственными, кому пришлось делить спальню на троих. А уж когда все выяснили, что русская девочка – дочь арестованного директора Эдлунда, и вовсе появился простор для издевательств. Не помогала даже тактика полного безразличия.

Тогда Маре пришлось однажды ночью сунуть руки соседок в миски с теплой водой в лучших интернатовских традициях. На утро Рашми и Иде пришлось озаботиться тем, как скрыть собственный позор, а внебрачную дочку Эдлунда оставили в покое.

Так, незаметно и безрадостно, подкралось солнцестояние. День рождения всех летних перевертышей, омраченный в этом году отсутствием истинного директора Линдхольма. В зимнем домике только Маре повезло родиться летом, и поэтому горка ярких подарков на кухне предназначалась ей одной. Там был и новый альбом для рисования в красивом кожаном переплете от мисс Вукович, и яркая бандана с символикой Рио от Нанду, и роскошные акварельные карандаши от Брин. И еще один маленький сверток. От Эдлунда. Но как? Как он мог передать подарок? Неужели прямо из заточения?

Внутри была коробочка и записка. Мара развернула бумагу и разочарованно вздохнула: почерк Вукович.

«Твой отец давно хотел тебе это подарить. Ему жаль, что он не может сделать это лично. Просил сказать, что ты – самый важный человек в его жизни, и он всегда будет тебя любить.

С днем рождения, Мара»

В коробке лежали наручные часы с барометром. Массивные, мужские, на широком кожаном ремне. На циферблате – изображение орла и надпись на шведском мелкими буквами:

«Нет бури, которая не дала бы тебе расправить крылья. 1908»

Это были семейные часы Эдлундов, некогда принадлежащие прадеду ее отца.

Глупые сантименты всегда были чужды Маре. По крайней мере, их внешние проявления. Теперь, сжимая старые потертые часы, она поняла, что ничего не видит от слез. И осознала, что скучает. Что связь между ней и отцом возникла, как бы она ни пыталась это отрицать. И часом позже, глядя на напыщенного Смеартона, встречающего гостей на пристани поняла, что костьми ляжет, но вернет отцу его место. И пусть Совет считает себя истиной в высшей инстанции. Так было до тех пор, пока они не перешли дорогу Тамаре Корсаковой.

Конечно, Мара тоже приготовила подарки друзьям. Брин – серебряный кулончик в виде лисы – все равно в белом металле он был больше похож на песца. Нанду – набор всяких притирок для волос, потому что он часами торчал перед зеркалом, наводя марафет, а Джо – футболку с медведем. Случайно заметила ее в канадском аэропорту, и не смогла удержаться. Ребятам подарки понравились, но праздничного настроения это никому не прибавило.

Еще бы: их родители приехали на торжественные мероприятия в честь летнего солнцестояния, а попали прямиком в лапы Найджела Смеартона, который с прискорбно поджатой нижней губой поведал о безнравственном поведении их отпрысков. И не где-нибудь в укромном уголке, а в столовой за завтраком, чтобы весь разговор мог слышать любой желающий. И сэр Чарльз Уортингтон, и достопочтенный Сурадж Тхакур и голландский коллекционер живописи господин Корнелиус ван дер Вауде. Не последние люди в Совете, одним словом.

И если отцу Джо и матери Нанду по большому счету было плевать на мнение Совета, их просто угнетал стыд за своих сыновей, то отцу Бриндис от страха за карьеру поплохело. Несчастный исландский клерк отвечал перед Советом за состояние вверенной ему территории и дрожал за свое место. Такого позора в порядочной семье Ревюрсдоттир и Мавюрсона еще не было: их старшую дочь можно было ставить в пример всем соседям и дальним родственникам, – отличница и с этого года еще и руководитель студенческого оргкомитета. Брин же покатилась по наклонной.

Мара хотела было вмешаться и рассказать противным снобам, что видела не так давно, как Рашми Тхакур пьет пиво, а Сара Уортингтон липнет на красавчика Кевина, как мидия на затонувший корабль. Но Джо удержал подругу: их было уже не спасти, а репутация ябеды и сплетницы Маре не требовалась. После ареста Эдлунда у нее и так резко поубавилось друзей.

Слухи про двойной дар, видимо, потихоньку просачивались из Совета. То и дело Мара ловила на себе настороженные взгляды взрослых. Они перешептывались или вдруг замолкали, стоило ей появиться поблизости. Законы приличия не позволяли им напрямую попросить ее перевоплотиться и по-летнему, и по-зимнему. Оставалось плодить слухи и шарахаться от девочки, как от гранаты без чеки.