Да уж… Но я уже особо не удивлялся, пришла беда — отворяй ворота. Но хотелось бы верить, что черная полоса когда-нибудь закончится.

В скверном настроении я вызвал на встречу Зубатова — очень не хотелось светить Губанова, но колхозный проект был важнее, чем возможная деятельность Савелия в подполье.

Сергей Васильевич и сам явился на конспиративную квартиру мрачнее тучи — как выяснилось, ему закрутили гайки, почти полностью запретив создание “рабочих обществ”, над которыми мы трудились с самого моего появления здесь. Хорошо хоть Пречистенские курсы, куда меня звали вести занятия по физике и математике для начального курса и по механике для старшего, пока не трогали. Но звоночек был крайне неприятный — консерваторов в МВД всегда хватало, стратегия “тащить и не пущать” была освящена десятилетиями практики, а всякие вольности полагались излишними. Сумеем ли мы пробить или сдвинуть эту стену — вот вопрос.

Впрочем, это сыграло мне на руку — Зубатову хотелось сделать начальству какую-нибудь козью морду и он взялся освободить Саву под мои уверения, что мне нужен толковый агроном исключительно для сельскохозяйственных дел, хоть и попенял, что я слишком разбрасываюсь и никак не могу наладить работу патентной конторы. Мы еще поплакались друг другу в жилетки и пришли к выводу, что мне надо ехать в Цюрих, разбираться на месте. А для этого надо сперва съездить в Питер, в посольство за новым паспортом.

— Езжайте, Михаил Дмитриевич, развейтесь. Иногда бывает полезно отвлечься от текущих дел и заняться чем-то другим… — с намеком посоветовал Зубатов.

Правда, на что он намекал я так и не понял. Но ладно, ехать все-равно придется. И коли так, я решил узнать у Собко — может, есть смысл ткнуться к кому-то в министерстве с нашими проектами?

Василий Петрович от такого предложения несколько воспрял и все более оживлялся по ходу разговора.

— Ну, наверное, лучше всего прямо к министру, князю Хилкову — он опытный путеец, сам ездил машинистом, возможно, он поймет. Я сейчас же телеграфирую в Питер своему старинному другу и однокашнику, он сейчас вице-директор департамента в МПС, пусть устроит нам аудиенцию, глядишь, чего и выгорит.

— Нам? — недоуменно переспросил я, ошеломленный такой резкой переменой.

— Ну да, я обязательно поеду тоже! — категорично заявил Собко.

И мы поехали. Первым классом, в мягком вагоне — ну а как иначе, на доклад к самому министру едем!

В поезде, поглядев на “вечное перо” Собко мне в голову стукнуло — а чего это только кульман? Ведь до черта еще всяких чертежных принадлежностей, которых тут нет! И я бросился записывать — цанговый карандаш, рапидограф, парные линейки-угольники… Да та же авторучка — нынешние это недоделки какие-то, у них не то, что плотно закрывающегося колпачка нет, у них нет даже клипсы, чтобы за карман цеплять! Добавляем простейшую рычажную заправку — уже три патента, которые с руками оторвут! Сейчас-то, вы не поверите, бедолаги заправляют “вечные перья” пипетками!

Процедура в посольстве прошла на удивление быстро, после десятиминутной беседы в консульском отделе приняли все мои бумаги — выписки из портовой книги, полицейские справки, заверение от почетного консула, в том числе организованные Бари поручительства от московских “американцев”. Получилась солидная пачка, клерк назначил повторный визит через два дня и я убыл в гостиницу, где меня уже ждал Собко, буквально подпрыгивая на месте. Такая реакция в исполнении без малого двухметрового инженера смотрелась весьма забавно, но тут хоть было чему радоваться — нам было назначено у Хилкова завтра в одиннадцать часов. Все оставшееся время мы готовили чертежи и пояснения, репетировали речь Собко (я сразу отказался от роли фронтмена, дабы не напортачить) и приводили себя в порядок, заодно я послал весточку подъесаулу Болдыреву

Утром, начищенные и наглаженные, собрав папки и тубусы с чертежами, двинулись на Фонтанку. Теперь уже потряхивало меня — первый выход в “высшие сферы”, Хилков как-никак персона второго класса табели о рангах, да к тому же и князь, и потому я изо всех сил старался молчать и улыбаться, последнее получалось непроизвольно, очень уж забавная бороденка была у Михаила Ивановича. Сам он действительно оказался толковым железнодорожником, оценил и путеукладчик, и автосцепку, перешерстил все разложенные на столе для совещаний чертежи. К ним мы приложили и сделанные по моему настоянию расчеты, показывающие насколько быстрее пойдет прокладка пути — по всему выходило, можно радикально ускорить прокладку Транссиба, особенно в малонаселенных краях.

— Ваше высокопревосходительство, мы с господином Скаммо намерены подать патентные заявки на эти изобретения, причем с оговоркой, что Министерству путей сообщения Российской империи будет предоставлено право пользования бесплатно.

— Это весьма патриотично, господа, отрадно видеть такое рвение к процветанию Отечества у молодых инженеров, — поднял брови Хилков. — Однако, обнадеживать вас не буду, бюджет министерства не позволяет сейчас сколько-нибудь затратных экспериментов. Поступим так… оставьте мне чертежи и записки, в ближайшее время я постараюсь приватно переговорить с министром финансов, господином Витте. Если удастся его заинтересовать, а он весьма радеет о скорейшей достройке Великого Сибирского пути, то возможно — возможно, господа! будет решение об испытании машины. Кстати, я бы рекомендовал вам съездить на строительство Китайской или Забайкальской дороги и определиться на месте. Со своей стороны, я обещаю в такой поездке всяческое содействие. А сцепку для начала должен оценить технический комитет министерства, но вы и сами понимаете, что внедрение потребует больших затрат ввиду переоборудования большого числа вагонов, хотя бы в пределах одной дороги, — министр пожал нам руки, давая понять, что аудиенция закончена.

На набережную мы вышли несколько обескураженные и двинулись пешочком по Вознесенскому проспекту в гостиницу, где меня дожидался ответ от Болдырева — он просил дать знать, смогу ли я быть вечером в ресторане “Доминик”, куда он меня приглашает.

Я смог — Собко отправился визитировать друга, устроившего нам прием, так что я остался один и прогулялся по летнему Питеру от нашей “Англии”, впоследствии того самого “Англетера”, до Невского.

Метрдотель провел меня мимо буфета, оборудованного здешней “микроволновкой” — медной водяной баней на газу, в которой разогревали блюда, ледником с холодными закусками и ванной с двумя бочонками пива, в зал к столику, за которым уже сидел Болдырев, с коим мы сердечно обнялись. Вот ведь, вижу человека второй раз в жизни, а уже как родной, бывает такая мгновенная комплементарность, правда, редко.