А вот интересно, тут выдают, или Северо-Американским Соединенным Штатам пофигу, что их гражданин будет мотать срок на каторге в Siberia? А если выдают, то куда там в Америке отправляют — на малярийные болота в Луизиану, поди. Не, лучше Сибирь — я Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля, вейся, вейся, чубчик кучерявый…

Ни фига себе, завалил двоих и песни пою.

Зубатов мерял шагами комнатку конспиративной квартиры охранного отделения на Молчановке — одной из трех, где проходили наши встречи — изредка бросая на меня косые взгляды и слушая мой доклад о поездке в Питер, затем внезапно развернулся, взял венский стул и сел на него верхом, сложив руки на скрипнувшей спинке и оказавшись лицом к лицу со мной.

— Михаил Дмитриевич, а где вы были третьего дня, примерно с полудня и до появления вечером на квартире?

— Гулял.

— В Сокольниках? — жестко и с напором спросил шеф охранки.

— Сергей Васильевич, к чему эти вопросы?

— К тому, что в роще найдены два тела. В них стреляли из револьвера, а потом добили в упор выстрелами в голову, — Зубатов сделал легкую паузу и продолжил. — Ваша экономка утверждает, что в тот день вы уехали в Сокольники, рабочие на запруде видели, как они сказали, барина в светлой куртке или блузе…

— Простите, а почему “барина”?

— Вы были в коричневых летних перчатках, — отрезал полицейский.

Я затаил дыхание — чувствуется, что Зубатов церемонится не намерен. И он знает, что это я и что у меня с собой револьвер. Не боится? Может, засада? Да нет, в квартире никого, пока прибегут из соседней — завалить могу как здрасьте. Или он просто решил списать тех двоих и не будет обострять… Оп-па, а чего это у меня руки по столу гуляют? Нервишки-с, спокойнее, спокойнее…

— Ваше счастье, что убитые — известные московские грабители и душегубы Иван Солёный и Степка Хлыщ, — не меняя тона, продолжил полицейский. — И их давно разыскивали.

Я ме-е-едленно выдохнул. Так, ситуация проясняется — присяжные в таком раскладе меня наверняка оправдают, но теперь у визави есть на меня убойный в прямом смысле компромат. Что дальше?

— Знаете что, Михаил Дмитриевич, а поезжайте-ка в Европу. Как раз дело уляжется, вернетесь через месяц-другой, успокоитесь, отдохнете… — с нажимом посоветовал Зубатов

— А не боитесь, что сбегу?

— Нет. Вы, насколько я вас успел узнать, человек идеи, дела, а ваше дело — тут. Вы вернетесь. Ну и свои гад-же-ты, — подпустив иронии, выговорил Зубатов по слогам непривычное слово, — с собой не потащите, оставите здесь. Если захотите — можете у меня в сейфе, или в банке ячейку абонируйте.

На душе стало еще легче. Та-ак… А ведь он, похоже, сделал на меня окончательную ставку. Ну что же…

— Один только вопрос — зачем вы стреляли в головы?

— Это у нас каждый ребенок знает — обязательно добить, контрольный выстрел называется.

— Веселенькие у вас там нравы, как я погляжу…

Я хмыкнул.

— Обхохотаться можно, Сергей Васильевич.

Лето 1898

И я поехал в европы.

Сбросил все проекты на соратников — Коля Муравский впрягся в юридическое обеспечение “Жилищного общества” и обещал подключить к делу пару своих профессоров-цивилистов. Надеюсь, в этот раз все будет серьезно, а хорошие юристы среди членов кооператива не помешают. Бари по моей просьбе согласился дать отпуск и обещал навести справки у своего компаньона Мамонтова о тонкостях организации “Северного домостроительного общества” — вдруг что-то получится использовать.

Зубатов добился освобождения Губанова, но все еще дулся на начальство, и я как бы в шутку подкинул ему идею организовать (вернее, “проглядеть”) пару-тройку забастовок, чтобы подвигнуть власти предержащие в нужном направлении.

Сергей Васильевич глянул на меня, неодобрительно процедил “Ну и шуточки у вас”, но вот ей-богу, будет эту мысль думать. Забрал у него письмо к начальнику (и единственному пока сотруднику) нашего патентного бюро с описанием моих полномочий.

Собко выдал мне дубликаты чертежей для Цюриха, хоть мы и отправили их туда почтой сразу же по завершении работы над путеукладчиком и автосцепкой, а я обнадежил его напоследок возможными доходами с патентов. Надавал ценных указаний Губанову и Савинкову и получил, в свою очередь, от него и Коли несколько адресов и процедур связи с эмигрантами в Швейцарии.

Белорусского вокзала на Тверской заставе не было.

Площадь была, но вот ни охватывающего ее с двух сторон здания, ни часов над порталами входов, ни даже “Белорусского” как названия не было — на привычном месте стоял павильон в стиле “а ля рюсс” с теремками и башенками и все это именовалось вокзалом Брестским.

Прямо у извозчика мои чемоданы перехватил и перекинул через плечо носильщик, тележки здесь были еще не в ходу, и мы двинулись сквозь перронный контроль к роскошному синему вагону с золотым гербом CIWL — международного общества спальных вагонов, нынешнего СВ. Носильщик устроил мои чемоданы в багажный вагон, получил мзду и чаевые и откланялся довольный, величая меня “вась-сиясь”. Вот так вот, лишний гривенник — и уже в графьях.

Незадолго до отправления появился Борис, мы прошлись вдоль перрона, обговорили последние детали и уже перед самой посадкой в вагон, после второго звонка он сунул мне в руку сложенный листок, записку от Наташи Белевской.

Тренькнул колокол, свистнул и окутался дымом паровоз, лязгнули буфера, мы пожали на прощание руки, я поднялся по ступенькам и прошел по коридору в купе. На роскошном бархатном диване уже сидел попутчик, человек лет тридцати в летнем светлом костюме, вставший при моем появлении.