Первым делом я отправил через Бориса письмо Наташе, в котором постарался успокоить и объяснить, что нисколько ее не виню, что жизнь не кончается и что мы обязательно еще встретимся. Затем кинулся разбирать накопившуюся почту, среди которой нашел и записку от Собко, ему я и позвонил из конторы Бари по новомодному телефону. Василий Петрович сообщил, что в Москве проездом некий молодой коллега, работавший на строительстве Великого сибирского пути, и хорошо бы с ним переговорить и, коли потребуется, внести в проект поправки по результатам общения с практиком. Порешили встретится вечером, в Художественном кружке.

Приехал я на Воздвиженку заранее, в надежде сыграть разок-другой в шахматы, но постоянных моих партнеров еще не было, и компанию мне составил молодой человек лет тридцати. Был он на редкость хорошо одет — галстук в тон костюму и рубашке, даже заколка в галстуке сидела как-то франтовски. Играть было трудно, у соперника были оттопыренные острые, почти эльфийские уши и мне приходилось все время себя сдерживать, чтобы не хихикать, отчего ходу на десятом я попал в неприятное положение и надолго задумался, по привычке начав бубнить какую-то мелодию.

Выбубнив боле-менее анализ позиции, я двинул пешку и поднял взгляд. Щеголь глядел на меня круглыми глазами, но тут же спохватился, вернулся к партии и сделал, как мне показалось, первый попавшийся ход — ошибочный, на мое счастье. Интересно, что его так ошарашило? Я ответил слоном и, пока противник задумался, встал, прошелся по комнате и огляделся, но за моим креслом тоже не было ничего особенно выдающегося.

— А, вот вы где! — раздалось от дверей, проем которых почти целиком занял Собко.

Я было собрался извиниться и сдать партию, но партнер тоже встал и двинулся навстречу Собко.

— Вы уже познакомились?

Мы синхронно переглянулись и отрицательно помотали головами.

— Как дети малые, ничего сами не могут, — хмыкнул инженер и представил нас. — Михаил Дмитриевич Скамов, изобретатель путеукладчика. Леонид Борисович Красин, мастер-путеец.

Красин??? Я чуть было не подпрыгнул на месте — это ж какая удача! Это ровно тот человек, который и нужен! Но пришлось взять себя в руки и сделать вид, что я как-то участвую в происходящем разговоре, а самому судорожно соображать, как бы его заполучить. Партийную кличку Красина я помню, “Никитич”, но черт его знает, может, он ей еще не пользуется, да и вывалить такое в лоб никак невозможно, тут же заподозрит. Черт, черт, черт, никак его нельзя упускать! Что же делать? Сейчас ничего не получится, надо тет-а-тет. Ладно, набьюсь потом прогуляться, глядишь, что нибудь и придумаю…

А Собко со своими шутками-прибаутками изложил наши проекты, вытряс из Леонида его соображения, не переставая всячески рекламировать машину, автосцепку и меня, как непризнанного гения железнодорожного строительства и даже человека крайне передовых взглядов, не убоявшегося вступить в схватку с жандармами, от чего я вяло отбрехивался. Но по разговору выходило, что запусти путеукладчики в течении года — сроки завершения Транссиба можно будет существенно приблизить. Красин дал пару ценных замечаний, обещал в следующий приезд в Москву (он разрывался между Харьковом, где доучивался в университете и работой топографом или мастером на разных дорогах) более подробно ознакомится с чертежами и мы разошлись. Вернее, ушел только Собко, а мы двинулись к Александровскому саду и далее вдоль него, к “Большой Московской гостинице” на Охотном ряду.

— Скажите, Михаил Дмитриевич, а что за мелодию вы напевали за шахматной доской? — после нескольких дежурных фраз о погоде и работе обратился ко мне Красин.

— Знаете, я сильно задумался и делал это машинально, может, вы напомните?

В ответ Красин воспроизвел несколько тактов… “Варшавянки”.

Да что же это такое, а? Следишь за речью, не дай бог оговориться словцом из будущего или брякнуть неиспользуемый ныне термин, а стоит чуть ослабить вожжи — все само лезет из подсознания! Вот интересно, а играя с Зубатовым, я тоже “вихри враждебные” мурлыкаю?

Хотя… может, оно и к лучшему и этот шанс надо использовать…

— А, это моя любимая песня. Haydi barikata, haydi barikata, ekmek, adalet ve ozgurluk icin, — напел я вариант прикольной группы Bandista.

— Это, простите, на каком языке?

— На турецком. А вот на испанском. Alza la bandera revolucionaria Que del triunfo sin cesar nos lleva en pos.

Даже не зная турецкого, Леонид уж точно определил слово “баррикада”, а уж французский-то он знал наверняка, так что и “бандера” и “революционариа” пошли прямо в цель. Но я решил дожать:

— Могу и на русском. А могу вот еще что:

Красин остановился, как обухом прибитый и неудивительно — “Интернационал”, разумеется, был известен, но только на французском или там немецком, русского перевода еще не существовало! Но Леонид довольно быстро справился и жадно спросил:

— А дальше?