— Повоевать против “англичанки, которая гадит”? Неплохая перспектива…

— Ну а что? Деньги есть, снаряжение закупим какое надо, разве что без оружия — там его будет завались. На крайний случай повоюете, научитесь стрелять из пулеметов, посмотрите африканскую экзотику за мой счет и вернетесь. А может, наоборот, придумаете план, как вытащить побольше.

Главное — не жадничать, даже если придется бросить девять десятых добытого, остальное все равно окупит. Ну как, беретесь? — я поднял бокал с вином. Черт, дежа вю какое-то, уламывал Савинкова, теперь Никитича…

В глазах у Красина зажглись лихие огоньки. Он, кажется, уже представлял себе многотысячную партию с десятками типографий и сотнями боевиков.

— Черт с вами, берусь!

Осень 1898

Осенний Можайск не портила даже непролазная грязь, в которую Савелий Губарев, его сотоварищ Митя Рюмкин и я вляпались, едва сойдя с поезда. Листопад вообще прекрасное время, а уж в России, да еще в самых красивых местах Подмосковья…

Лужи кое-где прихватывал ледок, но все кругом было засыпано красно-желтым покрывалом листьев, звонкую осеннюю тишину не портили ни крики возчиков, ни вопли вездесущих мальчишек.

Приехали мы натурально устраивать заговор — негласную встречу с “сельским активом” деревни Кузякино с целью организации колхоза, потому как вываливать все разом на сходе значило убить идею о крестьянскую неповоротливость и консерватизм.

Загребая ногами месиво, которое по ошибке именовалось тут улицей, мы за полчаса доковыляли от станции до краснокирпичной Иоакимовской церкви, в переулках за которой, почти на самом берегу Можайки, жила вдовая Митина тетка, согласившаяся за небольшую плату принять и накормить нашу сходку.

Каменные дома, стоявшие на Московской, сменялись солидными деревянными, тоже под железом, за ними шли уже крытые дранкой, а на другом берегу кое-где виднелись и соломенные крыши, зачастую с жердями поверху. И на всех — резные наличники и коньки, где-то явно “заказные”, а где-то сделанные для себя, для души.

Теткин дом выглядел прилично, но уже появились первые отметины непростой безмужней жизни — и покосившаяся завалинка, и пару венцов стоило бы поменять, и некоторое неустройство внутри, несмотря на такие “богатые” вещи, как часы с кукушкой и крашенная железная кровать с пружинной сеткой.

Крестьян пришло четверо. Да все в парадно-выходном виде, никаких лаптей, справные сапоги, обильно умащенные дегтем, да почти новые армяки. У одного так вообще плисовые штаны в полоску и тулуп. Расчесанные на пробор волосья, бороды лопатами, но не запущенные, а стриженные. В общем, вида вполне благообразного. Как выяснилось, утром они приехали на рынок, потом зашли в церковь и только потом сюда — ну чисто конспираторы!

Поклоны бить не стали, так, перекрестились на образа да слегка обозначили приветствие наклоном головы и молча застыли на пороге, с вопросом в глазах: какого хрена тебя надо, анженер? Ежели объегорить собрался — даже не думай, мы сами с усами.

Впрочем, настороженность слегка растаяла при виде накрытого просто, но обильно стола — гречишные блины, к ним заедки, грибочки-соленья, селедка, да вареная картошка в роскошном черном чугунке, пироги, да еще мы выставили два штофа водки. А еще больше мужикам понравилось, когда я поздоровался с каждым за руку и не чинясь пригласил рассаживаться.

Мы не торопясь разлили по первой, чокнулись сверкающими гранеными рюмками, выпили за знакомство и обстоятельно закусили. Мужики ели несуетливо, старательно показывая, что не голодны, но выставленное угощение уважают. Еще бы, городские настоящей смирновской привезли, сам американский инженер за руку поздоровался и за стол с ними сесть не погребовал.

После второй, когда все немного насытились, перешли к делу. Мы-то все обговорили заранее, и я отдал инициативу в разговоре молодежи.

— Сколько в лучшие годы урожай снимаете? — начал Савелий

— Сам-шесть, — ответил Никифор Рюмкин, двоюродный дядька Мити и старший из кузякинцев.

— Ой, не привирай, Василич, сам-пять, да и то, только раз на моей памяти было, — тут же поправил его мелкий и шебутной Давид, тоже Рюмкин.

— Ну сам-пять, — степенно согласился Никифор, — но бывало и сам-шесть.

— А сколько в образцовом хозяйстве у Мекков снимают? — продолжил Губанов.

— Сам-пятнадцать, — завистливо сказал третий из мужиков, Василий Баландин, — ну так у него и сеялки и плуги немецкие и кони нашим не чета.

— А земли сколько у каждого?

Это был больной вопрос. Три десятины ни разу не чернозема на семью — и вертись как хочешь. И вертелись — уходили в города на заработки, занимались ремеслами, землепашествуя лишь по необходимости.

— Десятины по три, некоторые еще пару-тройку в аренду берут.