Пацаны скептически меня оглядели.Нет, так не пойдёт.В этом деле, малой, самое главное —С форсом представиться.Да мы с ней знакомы, —Я отбивался от добрых советов.Что они знают о том, нашем, свете?О белых улицах?О литстудии?Олимпиаде по русской литературе?Зато они знали всё о аде,Раскинувшем щупальца по ту сторону речки.Только войдёшь туда —Получишь по репе.Помнишь наш зимний бойНа льду стрёмном зеленоватом?Как дрожали поджиги в руках?Как метатели арматурных копийОбрывали лохмотья кожи с ладоней?Как струна контрабасаПереплеталась с морозной цепьюВ смертельной страсти?Пешком туда не ходи.Не едь на автобусеВелосипед ненадёжно,Догонят – убьют,Разорвут на части.Пусть возьмёт Зверя.Зверь – это наш мотоцикл, общий.Мы уже год собираем его,Роемся на помойках,Экономим на кинотеатре,Точим, сверлим и фрезеруем.«Триста банок авиационного клея»(У меня не идёт из головыОдна твоя фраза.Мы обсуждали третий сезон«Миссис Мейзел»И ты сказала – с ужасом представляю,Что будет дальше,Ведь Ленни Брюс умрёт годом позже)В тот день я так и не переехал реку.Я восседал на Звере,Как Джеймс Дин,Как ассасин на тамплиере,В ромкиной кожаной куртке,В славкиных кроссах,С битой в подсумкеИ украденными из-под горкомаРозами,Битыми нашим безумным солнцем.А ты прогуливалась по тому берегу,Брегу дикому,Моя бархатная, моя мятная,В белом платьеИ чёрных пацанских кедах.И пузырилась, бесновалась Лета.И мост горел.И закипал ликвор.И хомозоид скалился.И кораблик прогулочный спрятался.А потом – уже вместе куда-то едем.Загорелых рук обруч медныйДержит и держится одновременно.
Русское распятие
Прибили к кресту в восемнадцать пятнадцать.Гриша кричал – кто заплатит мне сверхурочные.Бабы барачные сидели молчаНа мокром бревне,Тяжёлом, отечном.Зыркал на них сквозь бельма-очечкиБухгалтер артели Манассия ЛьвовичИз ссыльных бундовцев.Гоша смотрел в реку мутную,Пытался угадывать ходы рыбьи,Налимьи борозды в чёрном иле.Прошли на бреющем белые «илы»Из эскадрильи Старцева.Все перекрестились синхронно,Как в боевом танцеКанувших в небытие гуннов.Лёша спросил – и долго сидеть с ним будем?Бригадир Тимофеев поплевал на окурок,Сдвинул на лоб каски орех:Как потемнеет, снимем придуркаСпирта, ухи, хлеба в тряпицуА нам куда брать ещё один грех?Дай-ка ему покамест напиться.Хорошая точка.Он видит всех.
Положение дел
Волю сожмём в гулаг.Два варианта слова «гулять» —Сидеть на кортах и красться на цырлахМеж ментовской СциллойИ таёжной Харибдой.У каждого криля здесь своя кривда,Своя инстант карма и русская йога.Сидишь на кортах – асана «порошок Лотос»,Бредёшь на цырлах – балет Большого«Танатос встречает Клото».Ты понимаешь, сука, мою метафору?Смерть встречает неизбежностьСмертельного пира.Это как вождь ныряет за амфорой,А достаёт из глубин Кракена.Но чудище не желает являться миру.Боится.Щупальцами ветвится,Будто певица Наталья ВетлицкаяВ роли Эглы превращается в иву.Шарик каштан коронавирусОбъединяет друзейНа малой глубинеВ средней полосе.Сыновей обнимает кутает змей.Русский звон колокольный дзен.
Подножие
Мы таких никогда не видели.Свежих, искренних,Одетых в немнущееся никогда.Строящих фразы,Как джинн Аладдину дворецВыстроилВ пустынных песках —Прекрасно и невозможно ненужно.Мы сразу поняли —Они нам не пригодятся.А человечину мы уже не едим.Почти.Есть один праздник.Мы сначала подумали —Американцы, может, или ангелы,Но они говорили по-нашемуЧисто и звонко.Мы понимали слова,Но смысл предложенийУскользал между пальцамиИ меж пальцев,Как веселящийся рыбматериал,Палтус и толстолобик,Как звонок из клиники онко,Как бормотание пророка блогера.«Истинно вам говорюПоднялись из земли адаУмученные диаволом праведники»Их не хотелось ни убивать, ни трахать.Они переехали нашу тревогу,Как беззвучный лазурный трактор.Мы стали пить тише и есть чище.Мы прошли трансформациюКрысы-волк-собаки-мыши.Наши губы шептали,Языки переплетались вогко,А глаза дышали весенней вишней.И тогда за святымиПришли их хищники.
Вечеринка
Знаю, я задолбал текстами про концлагерь.Но что делать,Если отец родился в концлагере,Где увидеть свободу?Так вот,Я представил,Если бы Гитлер дожал нас в сорок втором,А к пятидесятому немцыПоставили Освальда МослиФюрером Малой Британии,То в концлагерях шестидесятых,Уже не работавших на износ,А так, скорее, как дань традиции,Поскольку уже никогда не родитьсяЕврею, рому и русскому,Так вот, в концлагерях шестидесятыхБыли бы не духовые оркестры из узников,А группы, играющие арт-рок.И комендант ДахауПодтрунивал бы над комендантом ОсвенцимаВо время швайнфеста:– «Прокол Харум»?Это название группы?А я думал – семитского празднества…И комендант Освенцима сидел быОт гнева красныйМежду Эриком Хартманом и Отто Скорцени.А вокалист коллектива,Наоборот,Стоял бы навытяжку.Бледнее бледной тени.
Кузнечики
Восемнадцатого сентябряТысяча девятьсот восемьдесят второго годаЯ после группы продлённого дняПришёл к бабушке с дедушкой,Отобедал и тут же отужинал(С бабушкой невозможно было договориться),И завалился смотретьМатч любимого «Динамо» (Киев)С швейцарским «Грассхопперс»Комментатор сказал: название клубаПереводится как «кузнечики»Я рассмеялся.Я всё лето ловил их,Жирных наглых степных кузнечиков,Для наживки на голавля,Поэтому матч представлялся мнеЛёгкой прогулкой.Но не тут-то было.Мы наседали, они отбивались.Жирные наглые футболистыШвейцарииПротив наших,Утомлённых кроссами,Просранным чемпионатом мираВ Испании,Общей усталостью советской стали.Непонятный скрежет.Будто чугунный кузнечик поёт за дверьюИ грозится местью за степных братьев.И голавль чёрный со сковородкиЕму вторит,Чешуёй шепелявит:«Мальчик мальчик, готовься к смерти,На крючке с леской,В животе рыбы».Мой кошмар весело разрешился.Дед с работы пришел не в себя пьяный,И ключом в твердь замкаПопадал так же рьяноИ безнадёжно,Как стучал Блоха мимо рамки«Грассхопперс»Но Хайнц Херманн срезал в свои воротаПосле сотого прострела Демьяна.Дед вскрыл дверь,И его улыбкой, лихой, но кроткой,Озарилась степная поляна.
Неаполь скифский
Крался багирой по карла марксаВ свете лайтбоксов медленной молнией.Город в тот год красную носил маску,Луна одышливая, слишком полная,Чтобы вызвать ответное чувство.Мимо «Моделей М. Руста»Мимо «Хрустиков Прокруста»Мимо «Пиццы с буряком и капустой»Я теку шерстяным клубком,Струюсь по асфальту шёлковым платком.Слева бывший обком.Справа – дом с дураком.Продуктовый зарешеченный надолб.В амбразуру дышитНаложница-продавщица.Мне сигарет каких-то надо бы.Она говорит – вы все одинаковы, гады,Исполосовали меня,Разъяли на электроны,На фискальные чеки.Заберите меня, итальянцы и чехи.Выкупите меня, румыны и курды,А не то я вскроюсь ранним утром.Луна хохочет в небольшой очереди,Образовавшейся за мной,Хочет конфет с начинкой стальной,Со смещённым центром игры в го.Я закуриваю, на пустырь вползаю.Горький, гордый, безногий.Стоит на ветру женщина-заяц.И на шее у неё мёртвый заяц.Ветер её, сука, лобзает,Шкурку снимает.Город чужой за спиной пылает.Я бабай из клана Волчьего Лая.Я нож свой, Молодую Луну, сжимаю,Старик говорит:«Подожди,Не режь,Я допишу до точки».Он не знает, что я читаю по-готски.«В этот год мы отбили город.Конунг проявил смекалку и храбрость.Братья вовремя пришли на помощь».Врёт всё.Я сожгу эту инкунабулу,Прежде чем вынырнуВ жизни, переписанной набело.«Жизнь есть смерть.Смерть есть надобность.Воробей – это морской пират.Имя Розы – Смертельный Град.Кама впадает в Море Радости».
Вечеря
В ресторане, на середине зала,Распугав по углам гламур,Ели хищную злую рыбу.Руками.И, нахваливая кагор,Пили водку глотками мелкими,Будто у детей воровали,КралиВ голодный год.Пальцы жирные жадно облизывали,Саблезубые, как тогда,Когда ныли за нами осины,И горела в мозгах резеда.Только чёрта с два.ВыжилиВыжглиНаши звёзды на их телах.Рак варёный лежит в луже ракии,Улыбается, как Господь.Ну а мы озираемся пьяно.Что,Кого здесь ещё продать?И девицы в шёлковых блузкахНе шушукаются,Не галдят.
