– Без проблем.

Он был наиредчайшим подонком, способным испортить и без того плохую жизнь.

– Раздеть ее! – бросил, выходя из камеры.

Меня раздевали, как куклу, как безвольный мешок – сопротивляться не было смысла. Сдернули робу, оставили старенькие трусы и бюстгальтер. Стало холодно – не снаружи даже, внутри.

Голый человек – униженный человек. Беззащитный, открытый, ранимый. Роба, оказывается, очень много мне давала, а теперь я, как тоненькая ветка на ветру, на открытом пространстве, где вечный шторм.

Держаться дальше не имело смысла – я хотела уйти. Не сдаться, просто перестать дышать, услышать, как мое сердце, успокаиваясь, отбивает последние удары. Если человека долго бить наотмашь, он начинает мечтать о каком-то другом месте, месте, в котором тепло. Я больше не хотела быть на СЕ, в этой камере, рядом с этими людьми. И чувствовала, что мне пора.

Наверное, так решили спустя еще несколько часов и Комиссионеры.

В камеру они вошли оба – лампы позади на полную. У меня ни щита, ни забрала, грязное избитое тело, потухший взгляд. Обидно, когда ты совсем ничего не можешь – отключить бы себя, да все не рвется никак тоненькая нить внутри…

Долгое молчание – мощный неприятный скан. В их глаза я больше не смотрела.

– Полагаю, терять время дальше не имеет смысла, – подвел итог кареглазый. Взмахнул рукой, вызвал в воздухе таблицу. Произнес ровно. – Запрашиваю разрешение на деактивацию объекта ноль-ноль-два-четыре-один.

«Ноль-ноль…» – ощущение пустоты.

«Разрешение на деактивацию…»

Внутри даже не колыхнулось ничего – тихо, безветренно, и ветка давно сломана.

– Разрешение получено, – ответила таблица металлическим голосом.

«Пусть поставят укол», – думала я тихо. Даже плакать нечем.

Последний взгляд на мужчину с двуцветными глазами – хорошо, что он здесь был. Не такой ледяной и равнодушный, как другие. Хорошо, что у меня были эти часы даже здесь, что вообще была моя жизнь.

Пора, да. Я сама так хотела.

«Я не хотела!»

Веки все-таки начало жечь. Жизнь – она такая… От нее так просто не отказываются. Но я не буду при них рыдать, не буду просить пощады.

Вдруг поджались губы у Комиссионера слева – «моего». И голос его стал непривычно жестким:

– Запрос на отмену деактивации.

– Причина? – вопросила таблица после промедления.

Тишина.

– Хочу провести последний тест. Запрос на согласие системы.

– Код теста?

На человека с двуцветными глазами теперь смотрели мы оба – я и кареглазый. Я почти так же безжизненно, коллега в форме удивленно-раздраженно.

– FUS12AN.

– Слияние?! – Впервые кареглазый Комиссионер проявил нечто человеческое, даже выказал беспокойство. – Лиам, подумай…

«Лиам, значит».

– …ты обеспечишь ей очень болезненную смерть.

«Очень. Агонию».

Комиссионер, предложивший тест, молчал. Молчала и система. После ответ:

– Разрешение вами получено.

Теперь я слышала их диалог без слов.

«Подумай дважды…»

«Подумал. Это шанс ее очистить».

«Без шансов!»

«Решение принято».

Они словно поменялись ролями – застывшая в упорстве челюсть двуцветного, тревожный флер от кареглазого. Видимо, какой-то дряни с названием FUS даже этот гад мне не желал. Извращенной смерти.

– Накормить ее, – приказал непреклонный Лиам. И уже мне. – Поешь, тебе понадобятся силы.

Он вышел первым, а нелюбимый мной мужчина с карими глазами еще долго не закрывал висящую в воздухе таблицу. Меня предупредил, находясь мыслями не здесь:

– Если не поешь сама, введем тебе питательную капельницу.

Уходя, сообщил системе:

– Нам понадобятся два наблюдателя в камеру на нулевом этаже. Через час. И подготовить алгоритм реаниматологии…

На последних словах он покачал головой, и невысказанное зависло в воздухе: «Алгоритм, конечно, не понадобится – просто предписание…»

– Что это за… последний… тест?

Меня накормили рисовой кашей – липкой, безвкусной, – я была рада и ей. И еще больше сладкому чаю. Простому, горячему, ароматному. Так и начинаешь ценить простые вещи, на которые раньше не обратил бы внимания.

Хорошо, что Комиссионер с двуцветными глазами зашел в «столовую» для предварительного разговора. Мне был очень важен этот разговор, потому что человек, который говорит, что больше ничего не боится, врет. Мы боимся всего: неопределенности, боли, собственного будущего, особенно если оно наполнено неизвестностью.