И слова не сдержал. Не мог сдержать — и она, и Леопольд, и Рихард прекрасно знали, что еще никому не помогало растянутое на многие месяцы «Не грусти, все будет хорошо!», подкрепленное раскрасками, медитациями и беседами с табуретками. Но он и не пытался — ее выставили из центра вскоре после того, как Леопольд ушел, закрыв ее профили и исключив из списка выпускников. У нее осталась безликая запись в карте «проходила лечение».

Дрожь нарастала, ее было так много, и ее совсем некуда стало девать.

Ничего не будет хорошо. Уже никогда не будет, и поэтому Марш плакала, а Леопольд не мешал ей, только сидел рядом и гладил по плечу.

И от этого было еще больнее.

— Знаешь, откуда у меня обогреватель? — тихо спросил он, когда она смогла его услышать.

— Нет…

— Мне принесли соседи. Здесь люди… умеют доставать вещи, которых у них не должно быть.

— И содрали половину того, что вы накопили?

— У меня не взяли денег, Марш.

Это была, наверное, очень важная мысль. Она брезжила, пыталась зацепиться и показать, какая она правильная и красивая, но все время соскальзывала со злости и жалости к себе.

— Я помогаю людям, которые здесь живут. К сожалению, мне больше не кажется, что я могу спасти всех. Но стоило перестать пытаться — и оказалось, что «хоть кого-то» — это тоже немало.

— У вас же нет лицензии, — всхлипнула она. Попыталась встать, но голова закружилась, и Марш осталась сидеть. Хотелось положить голову ему на колени, как там, на записи интервью, но она не решилась.

Все-таки у реальности были свои границы.

— Не всем нужна отметка в профиле, ты сама знаешь. Мне принесли обогреватель, потому что я понятия не имею, где искать подпольных торговцев, а еще мне сказали, что таким, как я лучше их вообще не находить.

— Вот уж правда, — мрачно усмехнулась Марш.

— А девушка из соседнего крыла научила меня рисовать, — улыбнулся он. — В «Саду» были не так уж и неправы, иногда творчество действительно помогает отвлечься.

— Красиво получилось, — завороженно прошептала она. — А я не умею ничего красивого… создавать.

А может, умеет?

Паучков с серебристыми лапками и синими телами. А еще огонь — огонь это очень красиво, так красиво, если подумать.

— Неправда.

Он протянул руку, и Марш, прежде чем успела понять, что делает, ткнулась лбом в его теплую ладонь. Как кошка — та, что жила у них в коридоре и иногда приходила к Марш спать. Настоящая, живая кошка. Не лабор в синтетической шубке, подходящий для жизни в комнате.

— Неправда, — тихо повторила она. — Неправда…

Утро никак не наступало. Рихард так не нервничал даже в молодости, при сдаче первых крупных проектов. Он не помнил ни одной ночи, которая тянулась бы так бесконечно долго, застревая в горле и порах. Воздух был сухим и холодным, и его не хватало. Утро уже совсем скоро, да, наверное скоро — нет, еще целых пять часов. Поздно спать или еще нет? Какая разница, все равно уснуть не удастся.

Что если.

Что если что-то пойдет не так?

Он не мог представить, что может случиться. Серия эфиров, последний отчет, и «Сад», взрывы вокруг него, его пациенты и врачи — все они перестанут быть его проблемой.

Алкоголь и концентраты уже не проталкивали в голову эти успокаивающие мысли, а паранойя вдруг перестала приносить хоть малейшее удовольствие.

Наконец он не выдержал. Встал, долго умывал лицо то горячей, то холодной водой, а потом тщательно соскабливал почти невидимую седую щетину перед запотевшим зеркалом. Отбеливающие полоски на зубах начинали неприятно печь — это означало, что их нужно снять, иначе ближайшие сутки он сможет пить только теплую воду, но Рихард продержал их на целую минуту дольше. Пускай, вечером можно будет надеть такие же, но с фтором, а сегодня ему нужна плакатная улыбка.

Костюм уже сутки висел на манекене, закрытый матовым шуршащим чехлом. Рихард отклеил защитный слой с пропитанных шипровым одеколоном лент под воротником — пускай выветрится, сегодня его колючая горечь будет не к месту.

— Аве Аби. Аэрокэб к десятому входу, прямо сейчас.

— Обрабатываю запрос…

Рихард в который раз похвалил себя за то, что много лет назад выбрал образ, для которого не требовался галстук. Еще никогда эта небрежность в костюме не была так кстати — даже с двумя расстегнутыми пуговицами воротник душил.

А еще стоило бы прямо сейчас выпить состав от похмелья, но Рихард побоялся сонливости от смеси эйфоринов с обезболивающим.

Нет, лучше потом, за час до начала рабочего дня. Да, за час, а пока он поедет к себе в кабинет и будет тревожно таращиться в стену там. В кабинете было удобнее — там еще было окно, и можно было таращиться сразу на улицу. Правда дома можно было включить хоть все сразу экраны, но Рихарда от них тошнило.

А еще там был зимний сад, который ночью застывал в синем холодном свете, и в этой мысли Рихард почему-то находил особенное удовольствие.