Правду можно было говорить по-разному. Ему хотелось польстить голосу, сказать, что он хоть что-то хорошее нашел в их центре. И голос, как ему показалось, был рад за него.

…

Рихард раздраженно отодвинул экран, как только за Освальдом закрылась дверь. Панель жалобно скрипнула, и ему захотелось ударить по ней кулаком.

Он двадцать минут слушал болтовню этого сопляка, без возможности вытянуть больную ногу, да еще записывать за ним приходилось — ну как же, в договоре ведь сказано, что записи с камер и микрофонов никому не передаются.

Рихард вот так выслушал уже двенадцать человек, от только поступивших до выпускников, и никто, никто ничего не знал. Или умудрялся скрывать. Некоторые плакали, даже прощения просили за то, что не знают. Рассказывали ему всякую чушь, которую иногда удавалось использовать, но чаще всего он узнавал, кто на что дрочит. Если учесть развитие и разнообразие легальных каналов с порнографией, выдумать что-то такое, чтобы за это было стыдно, нужно постараться.

А ведь когда он консультировался с штатными психотерапевтами, ему посоветовали именно так устроить. Про генетическую память говорили, условные рефлексы, освобождаемое стимуляторами бессознательное. Бессознательное, может и освобождалось, только лезло из него почему-то не то что Рихарду было нужно.

Но толк от всей этой затеи все равно был. «Сад-за-оградой» не просто так обрел репутацию одного из самых эффективных реабилитационных центров. Рихард хорошо умел встраивать всю эту чушь в истории пациентов и делать так, чтобы они сами в эти истории верили. Пациенты много рисовали, лепили из мягкой пластмассы, занимались аутотренингами, начинали день с улыбки и пили витамины. А еще получали прощение, даже если не понимали от кого.

Но, конечно, информация о порнографии все равно была бесполезна.

Девчонка из Дабрина, Иви, вчера рассказала, что ей снятся ужасные сны о женщине, которая сгорает заживо и превращается в саламандру. Это вот, например, было очень плохо, потому что выпускникам не должны сниться такие сны. Рихарду показалось, что она еще что-то собиралась сказать, но начала рыдать — ничего удивительного, она все время рыдала — и больше ничего полезного не сказала. Раз она Освальду так нравится — пусть он ее и угомонит, а на выпускной программе нужно их рядышком поставить. Историю сочинить, потому что когда юные сердца обретали друг друга в ходе терапии — это было хорошо, просто замечательно.

В его историях все всегда обретали что-то хорошее, а горящие люди никому не снились. И он этим гордился.

Рихард вздохнул, отложил модулятор голоса, выбрался из-за ширмы и наконец-то выпрямил больную ногу.

Едва открылась дверь, Марш пожалела, что решила обойтись респиратором. Она даже сквозь фильтры ощущала запах плесени, совсем некстати напомнивший лекции из медицинских конвентов. Благообразные коллеги Леопольда рассказывали, что если на солнце вполне можно находиться, если защищать от него кожу, то нефильтрованная грязь, сырость и пыль вызывают ужасные болезни.

Не то чтобы Марш боялась смерти, но умирать от ужасных болезней было не слишком заманчиво.

— Да не дрейфь, — Бэл панибратски потрепал ее по плечу, но тут же отдернул руку. — Это Императорская улица, ее хрен знает когда построили, чтобы от холеры прятаться.

— Помогло?

— Ну… кто-то авось да не помер. Воняет в этом коридоре, дальше мы все высушили.

Бэл первым протиснулся в приоткрытую дверь. Марш все еще стояла, пытаясь преодолеть отвращение — Леопольд говорил, что споры плесени очень опасны, а все, что говорил Леопольд она против воли считала неопровержимой истиной, иногда даже утрируя его слова.

Бэлу, видимо, надоело ждать, и его пухлая ручонка бесцеремонно высунулась из проема, вцепилась в ее рукав и потянула в сырую темноту. Марш решила, что упираться будет совсем уж глупо, и все-таки переступила порог, задержав дыхание.

— Сверху раньше замок был, — доложил он, закрывая за ней дверь. — Его лет пятьдесят назад перевезли.

— Перевезли замок? — она подкручивала значения на повязке и просто не хотела, чтобы Бэл мешал.

— Ага. Что-то разобрали, а некоторые куски прямо целиком на транспортерах увезли. Наверное куда-то в Старший.

Повязка в режиме «сумрак» заблюрила сильнее, но позволила разглядеть темную кирпичную кладку коридора. Это был очень старый камень, может и правда помнивший эпидемию холеры. Под потолком горели тусклые желтые лампы, к тому же постоянно мигающие — видимо, изображали факельный свет.

— У меня друг возит из Среднего барахло, — Бэл терпеливо ждал, пока она справился с повязкой и осмотрится. — А его поставщик из Среднего рассказывает, что у него есть знакомый поставщик в Старшем…

Он уверенно двинулся к боковому ходу, где лампы светили еще тусклее. Лязг и голоса раздавались из других ответвлений, но Бэл туда даже не смотрел.