– Не смогу.

– Чем-то помочь? Улучшить шансы?

– Не в твоих силах. Но есть кое-что, что ты действительно можешь сделать для меня в том случае, если вернуться не получится.

– Выкладывай.

Несколько мгновений Лана позволила себе полюбоваться тем, как играют отблески воды на стенах купальни, потом пристроила пустой стакан на столик, взъерошила волосы и мрачно кивнула самой себе.

– Я изменила завещание, Али. Оно вступит в силу, если я не дам о себе знать в течение года. Теперь мой душеприказчик – ты.

Такого Али-Баба явно не ожидал. Он всплеснул руками, окунулся с головой, вынырнул, и некоторое время смешно фыркал, протирая глаза то ли потому, что их залила вода, то ли просто от крайнего изумления.

– Так, – выговорил он наконец, отплевавшись. – И что же я должен буду сделать в качестве твоего душеприказчика?

– В банке тканей госпиталя Санта Крус лежат на депозите три моих яйцеклетки. Если я не вернусь, можешь поступить с ними по своему усмотрению. Денег у меня на сопровождающем счёте не так уж много, тысяч семьдесят. Галэнов, разумеется. Повторяю, это немного. Но, думаю, на первое время хватит.

– Кисонька, – начал Али с вкрадчивой угрозой в голосе, мурлычущим ноткам которого позавидовал бы любой мрин, – ты, вообще-то, понимаешь, что ради такой перспективы я могу тебя утопить прямо здесь и прямо сейчас?

– Можешь, – хмыкнула Лана, соглашаясь. – Но не станешь. Ты игрок, Али.

Её собеседник некоторое время молчал, в упор разглядывая девушку. Потом вздохнул, в три гребка пересек бассейн и зажал губами мундштук затейливого кальяна, стоящего на бортике. Глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри и ещё раз вздохнул.

– Они будут красавцами и умниками. Обещаю. Ещё какие-нибудь пожелания?

– Вырасти их настоящими бойцами. И настоящими шанхайцами. И не застраивай так, как застроил старших.

– Попробую. А что им рассказать об их матери?

– А что ты рассказываешь остальным?

– С матерями остальных я не знаком. И, кстати, никогда не стремился. Среди женщин людей не так уж много.

Лана пожала плечами и отхлебнула сока прямо из узкогорлого кувшина.

– Скажи им… скажи правду. Что их мать была твоей хорошей знакомой. Что, ввязавшись в предприятие с неясным исходом, доверила их судьбу тебе. Что с удовольствием родила бы их сама, но… как это ты говоришь? Кысмет?

Али, подтянувшись на руках, одним гибким движением выбрался из бассейна, обернул бёдра полотенцем и поманил к себе Лану.

– Иди сюда. И прикройся – дети, всё-таки.

Сообразив, чего от неё хотят, Лана вылезла из воды, получше закрепила полотенце на груди, и встала рядом с Али, обняв его за талию. Мужчина усмехнулся, поближе притянул её к себе за плечи и кивнул в пространство:

– Улыбочку!

А ещё минуту спустя, когда Лана уже готовилась закрыть за собой дверь купальни, негромко проговорил:

– Я, конечно, хочу этих детей. Но цена мне не нравится. Возвращайся, Сафия [37] . Пожалуйста, возвращайся.

Одна из трёх орбитальных крепостей планеты Шекспир стремительно приближалась. Лана, уже облачённая в монашеское одеяние и чувствующая себя крайне неуютно без оружия, мрачно глазела на экран.

Мрачность проистекала не только и не столько из предстоящего предприятия, авантюрного даже по меркам любой «горгоны». Лану бесила одежда.

До сегодняшнего дня ей не доводилось носить бельё (рубаху почти до пят), сработанное из льна. Судя по ощущениям – к счастью. Или дело было не в льняной рубахе, а в шерстяной рясе… сутане… В общем, она не стала забивать себе голову правильным именованием неудобной тяжёлой хламиды, ещё и вонючей в дополнение к прочим сомнительным своим достоинствам. Рубаху ей позволили постирать, а вот хламиду… «А что ты хотела, дорогая? Средневековье!» – ехидно ухмыльнулась Пилар.

Ей-то почему не ухмыляться? Она оставалась дома, и, будучи чистокровным человеком, наверняка не почувствовала бы и половины чудовищного амбре, состоящего в равных долях из плохо промытой перед прядением шерсти, тела, которое не мыли вообще, и – как объяснили Лане – луковой шелухи и медного купороса. Вообще-то, НАСТОЯЩИЕ назаретанки носили чёрные и серые одеяния, но на Шекспире все монахи и монахини одевались в коричневое. Да и навряд ли красители, применяемые в древности для получения чёрного и серого цветов, пахли лучше.

К средневековью относились и сандалии – кусок грубо обработанной толстой кожи, кое-как привязанный к ступне, засунутой в растянутый шерстяной чулок грубой вязки, такими же кожаными ремешками. Не «сондерсы», короче. Хотя и (Лана невесело усмехнулась) явный прогресс по сравнению с детством на ферме биологического папаши.

Шерстяное покрывало, напяленное поверх холщового апостольника, сползало на глаза, сужая поле зрения – по меркам мринов – почти до нуля. Клочковатые остатки волос нещадно потели под апостольником и покрывалом и уже сбились в колтуны. Красотка, нечего сказать.