— Долго.

— Быстрее никак, — продолжил нудеть Леша, — вся делается в рамках общественно-трудовой повинности, не более восьми часов в неделю.

Я кивнул. И подумал — как при таком монотонном речитативе у него члены коллегии Нарминпроса не засыпают? Или засыпают? Надо бы узнать потихоньку, просто из интереса.

— Далее разворачиваем пункты ликвидации безграмотности, из расчета по одному в каждом населенном пункте, где есть хотя бы пятнадцать неграмотных. Или двадцать пять малограмотных.

— Охват?

— В первый год до трех миллионов, далее шесть и десять. При соблюдении темпа за шесть лет управимся.

Ну да, у нас сейчас грамотность благодаря артелям сорок шесть процентов, выучить надо миллионов пятьдесят-пятьдесят пять…

— За шесть не получится. Закладывайте минимум десять.

— Почему это? — поджал тонкие губы Тулупов. — Вот расчеты…

— Неизбежные накладки — раз. Нежелание — два. Масса неграмотных на национальных окраинах — три. Кстати, туда нужны буквари на местных языках.

Но тут-то хоть ясно, что делать, а вот с беспризорными… Жаль, что Феликс Эдмундович у нас в непримиримые подался, ох как жаль, как раз по нему задачка. И штук двести Макаренко тоже бы не помешали. Наверное, надо идти его путем — трудовые колонии при артелях, а кое-где и при заводах. Обучение, работа, самоуправление, самообеспечение. Иначе не вытянем — денег на одни только срочнейшие первоочередные задачи нужно незнамо сколько. Но тут хоть Свинцов подсказал — из всего внутреннего долга в сорок с лишним миллиардов рублей на аристократию и буржуазию приходилось почти тридцать пять. А составляла эта группа всего пять процентов от кредиторов. Значит, этот долг можно отменить или заморозить без опасений — эти люди нас и так, прямо скажем, не любят. Девяносто же пять процентов остальных, кто покупал все эти “Займы Победы” по одной-две облигации, еще и позлорадствуют. Так что мы сможем отложить платежи по ним лет на десять-пятнадцать. А в качестве компенсации объявим о заморозке трех миллиардов крестьянских долгов, перешедших к Свинцову в ходе ликвидации Поземельного банка. А дальше видно будет, но скорее всего отменим их совсем. Почему не сейчас? Да просто чтобы рычажок сохранить.

В общем, за ту неделю, что я “болел”, успел немало. Пришлось утвердить профсоюзную программу самоуправления на предприятиях — ВЦИК провел ее своим указом, как политику противодействия саботажу нелояльных власти хозяев и попыткам локаутов. Потом меня посетил Носарь с программой школ для “практиков” по обмену опытом. И что-то мне эти школы больно масонские ложи напомнили, эдакая “внутренняя партия”, так что отложил на подумать. Затем Собко — утверждение “малой железнодорожной программы”, ну там вторая колея, некоторые жизненно необходимые ветки… О включении Физического института Лебедева в структуру Академии Наук и переводе на государственный бюджет… Утверждение проекта Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде (обскакали все-таки, олени!)… Результаты геологической экспедиции за Инту — нашли уголь на речке Усе. А где Воркута?.. Кондратьев с вопросами по первому государственному плану электрификации и модернизации, который очень хочется принять на будущий год… Плодотворно, в общем, поболел. Наверное, это все мой организм образца XXI века, колотый-переколотый, бившийся с такими штаммами гриппа, что нынешняя испанка только нервно вздыхает.

На следующий день, как только докторюги признали меня окончательно здоровым, приехал Митя. Он предупредил заранее, телеграммой и очень просил быть дома. Ради такого я пошел даже на использование служебного положения в личных целях — отправил за ним на вокзал свое авто.

Мявкнул клаксон, Иван распахнул ворота и АМО въехал в гараж. Прошла минута, другая, но Мити все не было, хотя дойти от калитки до дома — секунд тридцать.

— Ну и где он, сколько ждать можно? — вопросил я мироздание.

— У ворот стоит, — просветила меня жена.

— Что он там делает?

— Ты не поверишь, целуется.

Ну, я-то поверю, в мое время этим где только не занимались, это здесь такие фокусы за рамками приличия… Но, пардон, с кем?

— Он с девушкой приехал.

Здрасьте, подвиньтесь. О девушке в телеграмме ни слова. Ну да ладно, будем поглядеть, хотя я еще не забыл смотрин приведенного Дашей поручика Бородулина. Одна надежда на Митьку, парень не дурак, должен был правильную девицу выбрать, но тут ведь такое — любовь зла, и что там за дверью, неизвестно…

Поток мыслей был прерван наконец-то зашедшей в дом парой.

— Познакомьтесь, это Ольга, — Митя сиял.

Стройная девушка с зелеными глазами, немного растерявшаяся от необычной архитектуры и вообще всего устройства дома, около которого дежурили двое часовых, тряхнула рыжей головой:

— Здравствуйте!

— Да что же вы стоите, — подхватилась Наташа, — проходите, раздевайтесь.

Молодые сняли свои кожаные куртки, но тут на сына запрыгнул весь молодняк — Сонька, Машка, Виталик и Ванька. А нам с женой досталась Ольга. Наташа усадила ее в кресло:

— Я Наталья Семеновна, или просто Наташа.

— Ольга Здалевская, — с достоинством ответила девушка.

— Очень приятно, Михаил Дмитриевич.

И тут ее веки дрогнули — бьюсь об заклад, у Ольги наконец-то совместились “Митин отец” и “председатель ВЦИК товарищ Скамов”, чьи фото она видела в газетах. Она метнула взгляд на Митю — ну точно, этот стервец ничего ей про меня не говорил. И правильно, нечего выделываться тем, что ты сын главы государства. Точнее, председателя органа, “выполняющего функции коллективного главы государства”