Шрифт:
Ройсюм. Еще бы! Это ведь богослужение, душеполезная песнь.
Иеттер. А они твердят: не по-ихнему де эти псалмы написаны, вот и выходит, что их лучше не петь. Слуги инквизиции повсюду снуют, выслеживают да вынюхивают; сколько уж честных людей из-за них голову сложило. Не хватает только, чтобы над нашей совестью измывались. Коли уж нельзя мне делать, что я хочу, дали бы, по крайней мере, думать и петь, что на ум взбредет.
Зоост. Ничего инквизиция не добьется. Мы не испанцы и совесть свою тиранить не позволим. Дворянству тоже пора подумать, как инквизиции крылышки подрезать.
Иеттер. Легко сказать. Если эти голубчики вздумают нагрянуть ко мне в дом, а я спокойно сижу за работой, мурлычу себе под нос французский псалом и ровнешенько ничего не думаю, ни худого, ни хорошего, просто напеваю то, что у меня на языке вертится, — все равно меня объявят еретиком и сволокут в тюрьму. Или иду я, скажем, по деревне и останавливаюсь возле кучки людей, которые слушают нового проповедника, знаешь, одного из тех, что из неметчины прибыли. Меня тут же, на месте, объявят мятежником, а там уж, пожалуй, и голова с плеч долой. Доводилось вам слышать кого-нибудь из этих приезжих?
Зоост. Бравый они народ. Намедни, я слышал, один в поле речь держал перед тысячами и тысячами людей. Скажу прямо — это вам не та латинская бурда, которой нас потчуют с кафедры. Этот без обиняков говорил, как нас до сих пор морочили и в темноте держали и как нам правдою просветиться. И все по Библии, слово в слово.
Иеттер. Да ведь так оно, верно, и есть. Я уж сам немало об этом думал.
Бойк. Потому и народ за ними по пятам ходит.
Зоост. А как же, кому неохота услышать новое да еще доброе слово.
Иеттер. Ну и что? Почему нельзя каждому проповедовать на свой лад?
Бойк. Поживей, ребята! Вы так усердно языки чешете, что забыли о вине и об Оранском [8] .
Иеттер. Об Оранском забывать не след. Он для нас — каменная стена. Стоит только о нем подумать, и кажется — вот за кем ты укроешься, так что сам черт тебя не достанет. За здоровье Вильгельма Оранского! Ура!
8
…забыли… о принце Оранском. — Вильгельм (собственно, Виллем) I, принц Оранский, граф Нассауский, был одним из трех штатгальтеров (остальные два — Эгмонт и Горн, казненный впоследствии вместе с Эгмонтом). Ему были подчинены Голландия, Зеландия, Утрехт, тогда как Эгмонт был наместником Фландрии. За свою сдержанность был прозван Молчаливым.
Все (хором). Ура! Ура!
Зоост. Ну, старик, вымолви и ты словечко!
Ройсюм. За бывалых солдат. За всех солдат! Да здравствует война!
Бойк. Браво, старче! За всех солдат! Да здравствует война!
Иеттер. Война! Война! Вы сами не понимаете, что кричите! Слово это у вас само собой с языка срывается. И не диво, но нашему брату от него, ей-богу, так тошно становится, что и не скажешь. Весь год слушать грохот барабанов да разговоры, что этот-де отряд наступает оттуда, а тот отсюда, один взял высоту и остановился у мельницы, сколько там народу полегло, а сколько здесь, кто деру дает, а кто вперед продвигается, да еще, хоть тресни, не поймешь, кто же все-таки внакладе, а кто в выигрыше. Или и того лучше: взяли какой-то город, перебили всех мужчин и замучили несчастных женщин и невинных младенцев. От тоски и страха сердце замирает. Только и думаешь: «Вот придут и с нами то же сделают!»
Зоост. Потому-то каждый бюргер обязан владеть оружием.
Иеттер. В первую очередь семейный. И все-таки я предпочитаю слушать о солдатах, нежели смотреть на них собственными глазами.
Бойк. Это уж, кажется, в мой огород.
Иеттер. Я не об вас говорю, земляк. Мы только и вздохнули, как разделались с испанцами.
Зоост. Видать, тебе с ними туго пришлось.
Иеттер. Придержи язык.
Зоост. Много, что ли, они навольничали, когда у тебя стояли?
Иеттер. Молчать, говорят тебе.
Зоост. Прогнали тебя из кухни, из погреба, из дому, а главное, из постели.
Смеются.
Иеттер. Ох, дурья твоя башка!
Бойк. Мир, господа! Неужто солдату пить за мир? Ну, а если вы об нас и слышать не хотите, пейте за собственное свое здоровье, за здоровье мирных бюргеров.
Иеттер. Что ж, охотно! За безопасность и покой!
Зоост. За свободу и порядок!
Бойк. Идет! С удовольствием присоединяемся.
Чокаются и весело повторяют последние слова, но каждый говорит другое и на свой лад, отчего получается нечто вроде канона. Старик прислушивается и наконец вступает в общий хор.
Все. За безопасность и покой! За свободу и порядок!
ДВОРЕЦ ПРАВИТЕЛЬНИЦЫ