– Гляди-ка, наш нежный Лютиков на одеяле устроился, - сказал Теткин. Под собой - индивидуальное одеяло, над собой - индивидуальная крыша. Непримиримый борец за собственное благополучие.

– Он же обгорел, - вступился Манин.

– Обгорением можно оправдать шалаш, но не одеяло. Мишка, откуда одеяло? Для гостиничного - слишком красивое.

– Одна знакомая дала.

– Друзья, - сказал Скворцов, - вы недооцениваете человека. Перед вами Казанова лихаревского масштаба. Каждый вечер он бреется с риском для здоровья, надевает галстук-бабочкой системы "смерть девкам" и уходит на поиски любовных утех...

– Вы преувеличиваете, - польщенный, сказал Джапаридзе.

– Не скромничайте, мне все известно. У меня своя агентура по всей Лихаревке работает. Знаю, например, что вы предпочитаете брюнеток средней упитанности, в отличие от Теткина, который более разнообразен в своих вкусах... Теткин, подобно трудолюбивой пчеле, снимает мед с любого цветка...

– Ты циник, - сказал Теткин.
– Я должен бороться с твоим влиянием на массы. Ты опустошаешь нас своим цинизмом.

– Тебя опустошишь, как же, - сказал Скворцов.
– Ну, не знаю, как массы, а я в воду. Кто со мной? Поплыли на ту сторону, а?

Он встал и расправил плечи, противоестественно втянув загорелый живот чуть не до позвоночника.

– Вы по системе йогов работаете?
– спросил Джапаридзе.

– Нет, по своей собственной.

– И чего хвастаешься?
– сказал Теткин.
– Ничего красивого в тебе нет! И за что только тебя женщины любят?

– Тебя они, кажется, тоже не обижают.

Лида Ромнич в каких-то выцветших трусиках, с узкими лямками лифчика на худой разноцветной спине молча встала и пошла в воду. Войдя по пояс, она бросилась и поплыла. "Да она - разрядный пловец", - сразу отметил Скворцов. Лида шла кролем с той непостижимой мягкостью слитных движений, которая делает человека в воде похожим на рыбу, на выдру, на дельфина. Скворцов тоже кинулся в воду и, подстроившись, поплыл рядом с ней. Лида высунула голову, гладко облипшую мокрыми волосами. Чужое, озорное лицо казалось лилово-коричневым.

– Давайте на ту сторону, - предложил Скворцов.
– Не боитесь?

Вместо ответа она нырнула, он - за ней, не успев толком набрать воздуха. Под водой было светло и слабо солнечно. В метре-полутора от себя сквозь пронизанную солнцем воду он увидел длинные, мягко колеблющиеся ноги и плоско очерченный живот; плывущая фигура уходила вглубь, в полупрозрачную зеленоватую муть. Небольшая рыбка, юрко махнув хвостом, сиганула мимо его лица; от нее бисером бежали вверх блестящие пузырьки. Скворцову не хватило дыхания, он вынырнул. Огляделся - Лиды не было видно. Только он начал беспокоиться и собрался опять нырнуть, как небольшая темная голова появилась поодаль, ниже по течению, обернулась, открыла рот с целым парадом белых зубов, крикнула: "Догоняйте!" - и бросилась поперек реки. Снова мягкой мельничкой завращались согнутые руки. "Отлично плывет, - подумал Скворцов, - а все равно мне ничего не стоит ее догнать, ведь я мужчина, царь природы". Он поднажал, с наслаждением вложил силу и пошел быстро, резво, с хорошим наплывом. Догнал, конечно, и перегнал, потом сбавил скорость и поравнялся. Он перешел с кроля на брасс - и она тоже, легко, естественно, словно перетекла из стиля в стиль. Теперь они шли рядом, не торопясь, отчетливо выделывая каждое движение.

– Отлично плывете.

– Спасибо.

– Второй разряд?

– Когда-то был первый.

– А теперь?

– Некогда. Сын.

– А жаль.

– Не только этого жаль.

Они говорили урывками, в те короткие секунды, когда поднимали голову, чтобы забрать воду. Толчок, скольжение, руки в стороны, рот на поверхность, слово. И опять: толчок, скольжение... Разговор в ритме брасса:

– Как сносит.

– Надо брать выше.

– Куда?

– На ту иву.

– Ладно.

"Вот как говорим, вот как плывем, - думал Скворцов.
– Толчок, скольжение, слово. С этой женщиной можно плыть. Она молодец". Он плыл и наслаждался. Кругом был солнечный свет, прямой и отраженный, не поймешь, где небо и где вода.

С берега было видно, как две головы, согласованно поднимаясь и опускаясь, шли наперерез реки. Каждую голову сопровождал стройный треугольник.

– Вот пловцы!
– сказал Манин.
– Что значит тренировка.

– А то!
– отозвался Теткин.
– Пашка Скворцов у нас первый чемпион, да и она ему под пару.

– Смотрите, ребята, кто сюда идет!
– крикнула Томка.

По тропинке к берегу шел генерал Сиверс в сугубо гражданском виде: затрапезные брючки, резиновые тапочки, серая рубашка с закатанными рукавами. Теткин вскочил, вытянулся по-военному:

– Здравия желаем, товарищ генерал.

За ним поднялся Манин. Генерал Сиверс снисходительно махнул рукой:

– О, прошу вас, не надо почестей.

Он сел на песок, снял тапки, вытряхнул их и, не торопясь, надел снова.

– Сегодня очень жарко, - завел разговор Ваня Манин.

– Хорошо, тепло, - сказал Сиверс.

– Нечего сказать, тепло!
– захохотал Теткин.
– Сорок два градуса, тепло!

Он один чувствовал себя с генералом непринужденно. Остальные поеживались. Сиверс уютно устроился на песке, скрестив ноги по-восточному. На груди у него ярко малиновел обожженный треугольник; голые худые руки тоже были розовые. Он с видимым наслаждением подставил лицо солнцу.

– Хорошо, тепло.

– Сгорите, товарищ генерал, - не унимался Теткин.

– Будьте покойны. Мой девиз, как у страхового общества "Саламандра".