В следующий полдень на высоком прибрежном холме в широкой излучине Оки открылся дубовый острожек. Над узкими башнями стены высился восьмигранный купол деревянной церкви. Недавно прошел легкий летний дождь, и в полуденных лучах чешуйчатый купол матово поблескивал.

– Гляди-ко! – удивился Мишка Дыбок. – Богато живут, церковь серебром покрыли.

Хасан засмеялся, молчальник Микула пояснил:

– То осиновый лемех. Он мокрый серебром зеет.

– А-а, – разочарованно протянул Дыбок. – Я когда впервой попал в Москву, тож вот так обманулся. Даже под церквей стоял в ветер – авось одну плашку скинет, в ей, думаю, поди-ка, цела гривна.

Воины расхохотались.

– Жаден ты, Мишка, не по годам. То не к добру.

– Я, было, велел перекрыть церковь медью, – заговорил Хасан, – да мало ее у нас, на другое требуется. И красоты жаль.

– С чего бы перекрывать, князь?

– Не одного Мишку осиновый лемех обмануть может. Разные люди тут проходят. Иной подумает: раз на крыше столько серебра, сколько ж его в ризнице да в сундуках у нас? Вести далеко разносятся, иной мурза соблазнится да набежит с сильным отрядом.

– Тебя, князь, врасплох не застанешь.

– Как сказать! Да мы сможем быстро собрать сотню воинов, а коли нападет с полтысячи?

Всадников заметили со стены, подали сигнал. На ближних полях засуетились мужики и бабы, от речки к воротам погнали стадо. Двое всадников помчались вперед, сигналя поднятыми значками, люди разом успокоились, вернулись к работам.

– Пугливый у вас народец, – заметил Тупик.

– Осторожный. Тохтамыш – скрытный хан, опасный. Я не знаю, есть ли в его Орде московские доброхоты. Он ведь пришел издалека, с моря Хорезмийского. Димитрию надо хорошо следить за этим врагом. Сейчас мои люди ищут путь в его стан.

– Откуда же у тебя сотня воинов в Городце, коли своих по всей Орде разослал? И чем ты их кормишь?

– Сотня – с мужиками. А кормиться здесь нетрудно, если ты хороший охотник. Я разрешаю бить зверя, сколько требуется. Мы пригнали много скота из Орды, часть его я раздал на расплод. В Оке и мещерских озерах рыбу можно черпать даже ситом. Мед, грибы, ягоды и орехи – тоже корм. Вот хлеба пока мало. Гороху, проса и репы тоже не хватает, а без них русским и мещере трудно. Мужиков я поэтому стараюсь держать на земле, иные из татар пашут и сеют, когда не на службе. Два года мира, и мы заживем хорошо. А воинов не я один привел сюда. Не удивляйся, когда увидишь.

Отряд перешел мелкую протоку, на вытоптанной поляне перед крепостцой его встретили трое. Знакомое почудилось Тупику в фигуре плечистого воина, одетого в синий халат с серебряным знаком воинского начальника на плече. Широкоскулое каменное лицо, отвислые монгольские усы, холодный взгляд из-под железного шишака. Тупик осадил коня, рука сама посунулась к мечу. Воин коротким поклоном приветствовал их.

– Сотник Авдул?

Хасан перевел прищуренный взгляд с Авдул а на Тупика:

– Он не сотник. Он тысяцкий – воевода крепости и удела. Не правда ли, боярин, в каждом городе должен быть тысяцкий?

– В Москве его нет, – ответил Тупик, еще не зная, как держать себя с бывшим врагом.

– В Москве есть великий князь и там много достойных воевод. А нам без тысяцкого не обойтись.

Авдул с непроницаемым лицом сделал приглашающий жест. Тупик смотрел на его широкую, жесткую ладонь со смешанным чувством изумления и настороженности: не эта ли самая рука наводила в грудь его отточенное копье, заносила над ним дамасский клинок в смертной сшибке конных дозоров!

С беспокойными мыслями въехал Тупик в острог через узкие ворота. Бревна в стенах обмазаны цепкой спекшейся глиной – от огня, у бойниц виднелись пороки и баллисты – острожек жил постоянно готовым к отражению набега. Внутри вдоль стен тянулись конюшни, навесы для скота, близ стен стояли амбары, клети, виднелись крыши холодных погребов, ближе к середине крепостцы теснились жилые избы для семейных воинов и выделялся длинный, похожий на караван-сарай дом для холостых. К церкви примыкал большой дом князя. Бревна многих строений еще не успели почернеть и пахли смолой, сияли слюдяные окна княжеского терема и лемех церковного купола – острожек казался молодым и нарядным. Многие избы пустовали. Подъезжая к Городцу, Тупик видел в пойме юрты татар, летом они лучше чувствовали себя в кочевых ставках и, даже оценив преимущества оседлой жизни, отдавали дань привычному быту. Наверное, им трудно привыкать к недвижным жилищам, особенно в летнюю пору, когда и оседлого человека охватывает древняя тоска по бескрайним зеленым далям.

Конюх-татарин с многочисленными помощниками-мальчишками принял усталых лошадей, их с веселым шумом и гамом погнали к реке. Воины окружили колодец, наполнив большую деревянную колоду, смывали пот и пыль. В длинной избе слуги накрывали стол на всех. Дворский из русских наконец позвал в трапезную. Она была устроена просто: стол четырехугольным кольцом тянулся вдоль стен, в середине – свободная площадка, на которую во время пиров выходили потешники, сказители и певцы, а то и сами участники пира. Слуги из молодых воинов расставили казаны с мясом, глиняные миски с горячим хлебовом, сулеи с крепким медовым вином, бурдюки с кумысом. В железных и медных тазах лежали жареная рыба, пареная репа, грудами на столе – зеленый лук и чеснок. Ложек не было, воины носили их за голенищами сапог. Что смутило Тупика – ни в одном углу трапезной – ни образка. Хасан, перехватив ищущий Васькин взгляд, тихо сказал:

– Прости, брат, но здесь не все христиане. Пусть каждый молится своему богу молчком.

Тупик прошел с хозяином во главу стола. С минуту постояли – христиане, мусульмане, язычники. Рука сама тянулась ко лбу, но Тупик не дал ей воли, лишь про себя произнес короткую молитву. Хасан, словно уловив ее скончание, кивнул и сел на лавку. Тупик заметил, как некоторые, садясь, успели обмахнуться крестом.

Ели молча. Русские запивали сытную еду квасом из сулеек и лагунков, выставленных по всему столу, татары – кумысом. Под конец стали угощать друг друга. Хасан наконец разрешил налить вина, потом встал: