– Тогда я об одном думал – о мести Мамаю. Прости, коли тебя не приветил. Едем в Городец – я ту обиду твою развею.

– Погоди, закончим дело.

– Оно уж кончено. – Хасан махнул рукой. – Царевич Акхозя два дня назад пошел обратно в Казань.

– Вот те раз! А как же посольство?

– Почем я знаю? – Красивое лицо Хасана стало хмурым. – Мне сообщили, будто нижегородский князь сказал послу Тохтамыша, что Димитрий выслал против него войско. Царевич отправил в Рязань мурзу с полусотней стражи, чтобы выведать истину. Я думал, он станет ждать в Нижнем, но случилось не так. До Казани его провожает нижегородсий княжич Василий Кирдяпа.

– Черт с ними, коли так! Нам меньше забот.

– Нет, боярин. Тохтамыш оскорбится и взбесится. Орда еще опасна. Поражение не прибавляет сил, но умножает злобу.

– Ты думаешь, Тохтамыш может двинуться на Русь?

– На Русь – нет. На Москву – может.

– Но это одно и то же!

– Так думает Васька Тупик. Но Васька Кирдяпа думает по-другому.

Тупику припомнились зимние странники, ходившие по его вотчине с опасными речами. Может, они и теперь бродят по Руси, сея смуту в душах людей.

Пополудни прискакал боярин Владимир Красный. Выслушал Хасана, подумал, распорядился:

– Ты, Василий, ступай с князем в его Городец на Оке. Оттуда последите за ханским мурзой. В Рязань пойдет – шут с ним, а на Коломну – встрень и проводи. Я же ворочусь в Муром, оттуда государю весть подам. Езжайте, дело мешкоты не терпит.

На другой день вошли в большие леса. Проводник вел отряд звериными тропами через сухие солнечные боры и просторные поляны, мимо прозрачных озер и камышовых болот, вдоль тихих голавлиных речушек. Недалеко слева текла Ока, отсасывая лишние воды из местных лесов. Светлый, обильный край, но жилье здесь почти не встречалось, хотя в давние времена, до нашествия Орды, приокское побережье было многолюдно. Тупику припомнилось прошлогоднее лето, поход маленького отряда на Дон, странная встреча в диком лесу не то с живым человеком, не то с каким-то духом. Почти всё так и сталось, как предсказывал дед-лесовик, да только в гости к русалкам ехать уж некому. Двое уцелело из отряда, и у обоих дома свои русалки. Балагур Шурка Беда, всерьез собиравшийся поискать себе лесную зазнобу, сложил голову, не поцеловав, кажется, ни одной девицы, хотя любил выставляться ведуном девичьих сердец. Оттого-то жаль его больше других.

– Скажи, князь, в твоих мещерских краях водятся русалки?

– Кто такие русалки, боярин?

– Девки лесные да речные, навроде небесных гурий.

Хасан засмеялся:

– Гурии живут в садах аллаха, а я теперь христианин. И наши леса мало похожи на райские сады. Я их до сих пор боюсь. В них, говорят, живет какой-то страшный лешак, но я думаю, это старый медведь, который стал умным, как человек. Я бы хотел приручить такого.

Тупик усмехнулся и поймал себя на мысли, что вспомнил о русалках не случайно.

Недавно было – припозднился он, обучая молодых кметов, и ужинал в одиночестве: мамка-повитуха, находившаяся при Дарье, сказала, что она спит. Тупик направился к себе, в мужскую горницу, где частенько ночевал теперь, чтобы не тревожить жену, ожидавшую ребенка. В темном проходе кто-то в длинной белой рубахе посторонился, пропуская хозяина.

– Ты, Василиса?

– Ой, Василий Андреич, я это – Настена. Василиса нынче у тетки, так я хотела посмотреть, прибрано ли у тебя. Да свечка нечаянно погасла.

Настена – та самая красавица, которую высватал он на зимней охоте для Мишки Дыбка. Не было ничего особенного в ее появлении на хозяйской половине – порядок в большом доме поддерживался руками всех, кто в нем жил. Дворских слуг Тупик не держал.

– Благодарствую, Настена, – сказал он ласково. – Как живешь-то? Муж не обижает ли?

– Не обижает, Василий Андреич… – Голос у нее какой-то пригасший, а ему вдруг вспомнилось: «Я – сама себе зорька!» – сказанное вызывающе-звонко. – Только, Василий Андреич, уж лучше обижал бы, что ли…

– Ну-ка, ну-ка, што там у вас? Пошли – расскажешь. – Тупик взял горячую руку женщины и провел в темную гридницу, едва озаренную светом месяца, дробящегося в слюдяном окошке. В порыве искреннего участия Тупик забыл, что он не поп, не монах, закаленный в воздержании и молитвах, чтобы наедине да в темной комнате исповедовать молодую женщину, которая ему нравилась. Едва за ними затворилась дверь, будто искра проскочила из руки в руку, и он сам не помнит, как Настена оказалась в его объятьях… Но в тот вечер большего не случилось. Только остался в памяти шепот: «Сокол мой, Васенька. Неужли не видишь – сохну я по тебе, с того дня, как увидала… Стыдно, а говорю. За Михаила пошла, чтоб только с тобой рядом… Да лучше б служанкой взял, помощницей Василисы, чем с постылым жить…»

Ему вдруг стало стыдно: Мишка на службе, а начальник с его женой хороводится. И Дарья за стеной спит… Слегка отшатнулся, но руки ее не выпустил.

– Ведь муж он тебе, законный. Сама пошла…

– Муж! – Настена зло всхлипнула. – Чурбан постылый… Ему лишь одно от меня надо: побольше ткать да прясть. Только и разговоров – как он свой дом поставит, хозяйство заведет, денег накопит да откроет лавку.

– Мишка? – удивился Тупик и тут же прикусил губу, вспомнив некоторые ухватки дружинника. – А разве плохо своим домом жить? Многие кметы так живут.