— Ва… — я оторвалась от его губ, глотнула неожиданно показавшегося безумно холодным — или слишком горячим? — воздуха, — … лентайн.

Его имя заставило зрачки стянуться в человеческие. На миг. Сейчас они подрагивали или пульсировали, как звезды, готовые полыхнуть ослепительно-ярким светом.

— Хочу тебя раздеть. Хочу, чтобы ты раздел меня. Без магии, — произнесла, глядя ему в глаза.

Крылья его носа дрогнули, на губы легла хищная улыбка.

— Что еще ты хочешь, Лена? — вкрадчиво спросил он, раскатав мое имя на языке так, настолько низким, тяжелым, глубоким голосом, что мне на миг стало нечем дышать.

— «Что еще» оставим на потом, — ответила я и облизнула губы. — А так желаний у меня много, можешь не сомневаться.

Сияющие щели зрачков сузились и снова раскрылись. Затопили своим серебром всю радужку, всю эту непроглядную тьму, особенно когда я потянулась к его жилету. Пуговицы холодили горячие пальцы, по ощущениям я будто коснулась обжигающе-морозных льдин. С моим жилетом обошлись гораздо менее почтительно: я почти не почувствовала рывка, но пуговицы полетели на пол, звякнули, закружившись.

— Твой гардероб, Лена, заслуживает внимательного пересмотра, — сообщили мне.

— Неужели? — уточнила я, разводя полы его жилета и касаясь ладонями напряженных мышц. Под тонкой тканью рубашки угадывался не просто рельеф, каждое их движение.

— Точно, — ладони Валентайна легли на мою блузку.

Справедливости ради, с высоким, под горло, кружевным воротничком. Нет, я себе не позволяла ничего такого особенного, но мне по привычке было удобнее в брюках. Именно поэтому сегодня я и надела свою обновку, которая здесь считалась моветоном — «мужской» одеждой, допустимой разве что «для простолюдинки с окраины» (с) цитата Клавы, увидевшей меня утром. Брюки, подчеркивающие талию, достаточно свободные и сужающиеся на лодыжках, мне шили на заказ. Чуть ли не по моим чертежам, потому что девочки здесь ходили исключительно в платьях и юбочках, но я была бы не я, если бы не нашла модистку, готовую пожертвовать репутацией за хорошие деньги… то есть магию. Правда, она просила никому не говорить, где я их нашла.

В следующий момент все мысли про модисток, гардеробы и прочее вылетели у меня из головы, потому что Валентайн прошелся пальцами по моей коже в открывшейся ложбинке груди, в отместку я царапнула его кожу, расстегивая рубашку.

— Игр-раешь, Лена? — выдохнул он.

— Что? — Я невинно приподняла брови. — Нет. О чем ты?

В вырезе рубашки сияли чешуйки. Черные с серебром тонкие пластинки растекались по его телу, делая его каким-то совсем неземным. И я не выдержала, подалась вперед сокращая расстояние между нашими телами до минимума, прижалась губами к одной из таких еще не набравших силу пластинок на его груди, под которой пылала кожа. На миг, мне показалось, лишив его дара речи и вообще введя в ступор.

Но только на миг.

Потому что уже в следующую секунду его пальцы стянули мои волосы в горсть, заставляя запрокинуть голову, края блузки растеклись по моей коже, открывая тонкое кружево белья. Губы Валентайна накрыли мою грудь, сминая ткань вместе со стянувшейся в горошинку чувствительной вершинкой. Получилось так остро, что я едва удержала стон, глотнув горяче-холодного воздуха и вытолкнув его из себя.

Рвано.

Попыталась перехватить инициативу, но мне не позволили, единственное, что мне позволили — уцепиться за край стола, когда я оказалась опрокинутой на спину. А второй рукой — за его плечо, раскаленное, позволяя чувствовать перекатывающиеся под кожей стальные мышцы.

Это была последняя осознанная мысль до того, как ладонь Валентайна легла на вторую грудь, и мир, почему-то подернувшись дымкой бесцветия, отозвался во мне столь острыми чувственными ощущениями, что реальности не осталось. Реальность стала другой, в ней были его ласки — откровенно-настойчивые, заставляющие меня выгибаться на столе, его рука, по-прежнему вплетающаяся в мои волосы и не позволяющая мне как следует треснуться о стол, когда я под ним ерзала.

Когда то цеплялась за него, скользя пальцами по сильной груди и животу, то впивалась ногтями в ладони, чтобы не начать кричать. Особенно когда он оставил ставшую невыносимо-чувствительной грудь в покое и опустился ниже.

Каждое движение пальцев между разведенных бедер отдавалось коротким и ярким импульсом наслаждения в каждую клеточку тела. Я попыталась справиться с этим, закусив губу, но Валентайн тут же накрыл мои губы своими. Хотя, если быть совсем точной, он в них ворвался. Отчаянно, яростно, жестко, и я все-таки застонала ему в рот. Так откровенно, так бесстыдно… но сил держаться просто больше не было. Особенно когда перед глазами возникла картина, как я, наверное, выгляжу: со стянутыми брюками и бельем, с разметавшимися по столу волосами и абсолютно диким взглядом.

Наверное.

Его так точно был диким, и в ответ на мой стон чешуя на скулах и на груди полыхнула, как отражение силы в зрачках. Я ойкнула, отдернув руку: ставший в миг острым край вонзился в палец, и Валентайн, оторвавшись от моих губ, перехватил его. Втянул в себя раньше, чем я успела сказать: «Ах», порез защипало холодом, а в следующий миг меня уже опять целовали.

Солеными от моей крови губами, что окончательно выбило из меня ощущения реальности и нереальности.

— Хочу тебя, — выдохнула ему в губы. Впиваясь в них зубами в каком-то совершенно диком порыве, чувствуя металлический привкус. — Хочу тебя, Валентайн, прямо сейчас.