— Добрый вечер, — спокойно, даже суховато отозвался Янссон. — Я купил билет на Москву, на семь утра… И хотел бы вас сегодня увидеть.

— Но… я не готова, — помедлив, ответила Чемоданова. — У меня уборка.

— Что? — переспросил Янссон.

— Вам, наверно, не понять.

— Тем более интересно.

— Словом, я не могу… И нет настроения куда-либо идти.

— Очень хорошо. Я сам приду, — ухватился Янссон. — Как вас найти? Дом я запомнил, а дальше?

Любопытство не подчиняется благоразумию, и в этом его сиюминутная упоительная сладость.

— Четвертый этаж. Квартира пятнадцать. Три звонка, — азартно проговорила Чемоданова и добавила: — Только не раньше, чем через два часа.

Она вернулась на кухню. Все разошлись, лишь на плите Майи Борисовны посапывал чайник.

Быстро завершив мытье пола, Чемоданова перешла в ванную комнату, ужасаясь мысли, что Янссон сюда заглянет. Азарт ее не оставлял, она почувствовала даже злорадство. Вспомнила, с какой брезгливостью возвращался каждый раз в комнату Рудольф. Его белобрысое, типично немецкое лицо с рыжими короткими ресницами в такие минуты казалось заплаканным… «И черт с вами, — яростно бормотала Чемоданова. — Подумаешь, аристократы». Она вытерла ржавые потеки на треснувшей раковине, задвинула в угол стиральную машину Сидорова. Прочнее укрепила санки Константиновой, что могли сорваться со стены на чью-нибудь голову. Константинова зимой возила на них из магазина продукты… Ванну трогать Чемоданова не стала, бесполезно бороться со стойкой желтизной бывшей эмали. Да и никто ванной не пользуется, только душем, когда дают горячую воду. Потом принялась за полку с шестью разноцветными мыльницами. Лишь мыло Сидорова лежало в черепке от блюдца. Ничто так не обескураживает в коммунальных квартирах, как вид этих пластмассовых мыльниц с обмылками.

Свою сменщицу Чемодановой приглашать не пришлось, та сама вышла за чайником.

— Что? Уже?! — удивилась Майя Борисовна.

— Да, — ответила Чемоданова. — Стерильная чистота, — она знала, что Майя Борисовна принимает дежурство без придирок. Одно время Чемоданова сдавала дежурство Сидорову, вот кто трепал нервы, каждый уголок вынюхивал, совал свое маленькое личико чуть ли не в унитаз, душу вытягивал.

— Зачем вы тронули его стиральную машину? — Майя Борисовна заглянула в ванную комнату. — Начнет зудеть. Ставлю вам четыре, — вздохнула Майя Борисовна. — Понимаю, вы очень спешите, может нагрянуть человек.

Чемоданова стянула платок и встряхнула головой. Заклацали бигуди, топорщась в разные стороны, словно елочные пушки. Она смотрела на Майю Борисовну и лукаво молчала.

— У вас есть чем накормить человека? Чтобы не ударить лицом в грязь? — еще раз вздохнула Майя Борисовна. — Или опять ваши жареные пельмени?

— Что вы! — дурачась ответила Чемоданова. — Самый деликатес. Я и сама их люблю.

На этот деликатес надоумила ее подруга Маргарита, переводчица Интуриста. Обычные сибирские пельмени, пачка — полтинник. Главное, не надо их предварительно варить, а сразу жарить, не жалея масла, до розового цвета. Становятся хрустящие и сочные. Ни в каких заграницах нет подобных дивных пирожков. И еще тертую редьку с помидорами и сырым луком на постном масле. Пальчики оближешь. Только где их взять, помидоры? Сезон закончился, а на рынке до десяти рублей, особенно не разгонишься…

— Где вы брали пельмени? — подозрительно спросила Майя Борисовна. — В гастрономе у вокзала? Или на Речном проспекте?

— На Речном, — ответила Чемоданова.

— Тогда еще ничего. Люди брали у вокзала, имели неприятности с животом. Даже по телевизору удивлялись, — Майя Борисовна умолкла, прислушалась. — Кажется, звонят в дверь? Именно к вам.

И Чемоданова слышала три коротких нервных звонка. Неужели нагрянул Янссон? Не прошло и часа. Тем более Чемоданова не привела себя в порядок. Растерянность и недовольство отразились на ее лице.

— Пригласите человека ко мне. Пусть посидит, остынет, пока вы причепуритесь, — предложила вслед Майя Борисовна. — Найдется и стакан чая с вареньем.

Чемоданова шла по коридору, клацая бигуди, точно кастаньетами. Скажу, пусть погуляет по улице. И все! Не терплю нахалов… А не послать ли вообще этого типа куда подальше? А?! Так и сделаю, клянусь матерью. И все, все! Как ни странно, клятва ее успокоила, придала поступку уверенность единственного и обдуманного решения.

— Кто?! — спросила она, радуясь тому, что не испытывает сейчас к Янссону ни малейшего влечения, и слава богу.

И услышала в ответ голос Шурочки Портновой.

Портнова ввалилась не одна, а со своим Вовкой, мальчишкой лет пяти, крикливым и непоседливым. К тому же плаксой…

— Что ты на меня так смотришь?! — воскликнула Портнова, едва приоткрылась дверь. — Мы же договорились.

Вовка, живо работая локоточками, ужом пролез в щель между Чемодановой и дверным стояком и с воем дунул вдоль коридора, словно за ним гнались псы.

— Куда его понесло? — всплеснула руками Портнова.

— Тебя надо спросить, — едва разжала губы Чемоданова.

— А-а… Черт с ним! — решила Портнова. Вошла в прихожую и принялась подпрыгивать, стаскивая с плеч свой невзрачный плащишко. При этом на всю прихожую раздавались щелчки и скрежет. — Представляешь? Меня собирались уволить с работы!

Заявление было столь неожиданным, что Чемоданова на миг растеряла все недовольство. Портнова прошла в комнату и тотчас повалилась в кресло, старое, скрипучее, с продавленным сиденьем. Она любила это кресло. «В нем спокойно, — объясняла она свою привязанность. — Можно списать на кресло хруст моих костей». А кости и впрямь хрустели у нее на удивление громко. Болезнь какую-то перенесла, вся смазка стерлась…