Что если я – все же Фэй, а прочее – самообман? Что если мне просто не хочется смотреть в глаза реальности, где в прошлом моих мужчин было двое? Или трое? Или четверо? Что если я – не та светлая девочка, которая, подняв голову, смотрела из глубины зеркал? Что если я – ее прямая противоположность?

Или я все же не Фэй? Просто в какой-то момент, когда Кевин встал на колени и уткнулся лицом в мой живот, мне стало его жалко? Он так искренне раскаивался, так очевидно стыдился собственной вынужденной лжи, что мне и самой стало неловко. За то, что уж я-то откровенно лгу ему в глаза, притворяюсь кем-то другим и раскрывать карты до поры до времени даже не планирую. За то, что если он и был счастлив с Фэй (а на видео именно такое впечатление они вдвоем и производили), то уже никогда не будет, потому что теперь я настоящая стою препятствием между ними и вновь уступать свое имя и свою жизнь незнакомке-захватчице не собираюсь. Кевин убивался о том, что не спас ее, а я, как ни странно, даже радовалась, потому что не случись катастрофы, не столкни меня Джеймс с шоссе – кто знает, что бы ждало настоящую Кристину?

Жалость такое чувство, оно как хамелеон – легко маскируется под что-то другое. Мы думаем, что любим человека, – а на самом деле жалеем. Мы считаем, что дружим, – но по факту занимаемся благотворительностью опять же из сочувствия. «Бедненький, как он без меня». «Дурочка, она же пропадет без моих советов». Как часто люди попадают в ту же ловушку, в которую угодила я?

И если бы я знала, что ловушка эта распахнула свои обманчиво гостеприимные объятия, еще когда во мне только созрело решение притвориться Фэй, а поцелуй с Кевином лишь усугубил положение – ни за что бы в нее не попалась.

Но я тогда не знала.

Что касается Сильвии, то она оказалась яркой шатенкой модельной внешности с неиссякаемым запасом сплетен на языке. Я переживала и напрягалась, продумывая поведение в роли Фэй, но напрасно – всю дорогу мне оставалось лишь слушать Сильвию, поддакивать и к месту кивать. Она засыпала меня незнакомыми именами и подробностями чужих жизней, и в какой-то момент я отчаялась и просто перестала запоминать. Столько всего и сразу мой мозг не осиливал.

Несмотря на это, Сильвия мне понравилась. Она производила впечатление живого и незлобивого человека, легкого на подъем и открытого с друзьями. Но все-таки где-то в глубине души меня бесконечно точил червячок, что эта милая девушка дружит с Фэй, а не со мной настоящей. Глядя на нее, я вдруг заскучала по Джесс – своей прежней подруге и соседке по квартире. Тихоня Джесс, с вечным пучком на голове, в джинсах и кедах, которая на вечеринках пополняла ряды «девочек, сидящих у стены», но зато превращалась в бешеную фурию, когда мы устраивали домашние пижамные вечеринки, накачивались пивом и ржали как сумасшедшие до утра. Именно она притащила в дом кота и твердо заявила, что теперь он будет жить с нами. Интересно, Джесс уже вышла замуж? Парни почему-то ленились как следует ее рассмотреть.

Редакция, которой заправляла Сильвия, мне тоже пришлась по душе. Несколько сотрудниц трудились за компьютерами, попутно обсуждая что-то между собой и названивая кому-то по телефону. Я с белой завистью смотрела на их маленькую, но несомненно дружную компанию. Хорошо бы работать в таком коллективе, щелкать по клавишам, пить кофе и обмениваться новостями! В соседнем помещении, оборудованном под съемочную студию, кипела жизнь. Седовласый интеллигентного вида мужчина в дорогом костюме нежно обнимал перед экраном объектива молодую красивую девушку. Когда я шепотом поинтересовалась у Сильвии, кто это такие, та сделала круглые глаза:

– Ну ты что, мать, совсем после аварии из гнезда выпала? Это же Смагински, писатель, очень популярный сейчас. «Пять тысяч дней до восхода». Нет? Не слышала? Я его еле выцарапала для специального выпуска. А это его новая жена. Старая умерла от рака год назад. По телефону он сказал мне, что снова счастлив, и мы решили сделать на этом акцент для читателей, поэтому пригласили и ее.

Я с интересом рассматривала явно мезальянсную пару. Юная супруга, хоть и стильно одетая, показалась мне в чем-то диковатой. Как лесная кошка. Она щурила большие, чуть раскосые глаза после каждой фотовспышки и жалась к своему возрастному мужу. Про самого писателя я не знала совсем ничего – четыре года назад такого имени на обложках еще не существовало – но на фоне молодой красотки он выглядел бодро и свежо. Интересно, как бы отнеслась к новому браку его покойная супруга? Одобрила бы выбор, руководствуясь пожеланием «лишь бы любимый был счастлив»? Или расстроилась, что ее, состарившуюся и погибшую от страшной болезни, так быстро и легко заменили более свежим и не скоропорченым товаром?

От размышлений меня оторвала крохотная взъерошенная девчушка, которая прибежала по зову Сильвии и всплеснула руками:

– Фэй! Что у тебя с головой?! Сильвия, почему ты мне заранее не сказала, что у Фэй с головой?! Как нам выпускать ее на камеру? А-а-а! А-а-а-а!

Вообще-то с головой у меня только внутри было все плохо, а снаружи я ее с утра помыла, причесала и уложила, но, похоже, мой внешний вид консультанта по красоте совершенно не устраивал. Меня куда-то потащили, усадили перед зеркалом, красили и делали прическу, подбирали наряды для съемки, попутно обсуждали, что я «стала сама не своя» и «так изменилась после болезни», и мне подумалось, что мир акул фэшн-индустрии опаснее, чем лапы Джеймса или псевдодружелюбность Мадам – здесь настоящую Кристину раскусят в два счета по неправильно уложенной челке.

Зато кое-что полезное тоже удалось выяснить. Из болтовни редакционных девушек выходило, что загадочный друг Мадам по имени Гольденберг ни кто иной как избранный в этом году мэр, а Мадлена, «Золотой голос Венеции», – его дочь. Я бы хотела исподтишка взглянуть на них, как смотрела на писателя, но они уже приезжали и давали интервью ранее, так что тут мне обломилось.

Правда, без неприятностей тоже не обошлось. После фотосессии, во время которой фотограф, молодой визгливый парень с длинными затянутыми на затылке в хвост волосами, постоянно выражал недовольство то моей позой, то выражением лица, я внезапно обнаружила, что моя сумка пропала. Совершенно точно помнила, что оставляла ее в студии на виду, и не понимала, как она могла исчезнуть, ведь вроде бы не спускала с нее глаз. Все бы ничего, если бы в ней не лежали бабушкины драгоценности стоимостью в миллионы!

Бегая из помещения в помещение, я ругала себя на чем свет стоит. Как упустила? Как недосмотрела? Смагински как раз прощался на выходе с Сильвией и с теплом пожимал ей руку, когда они оба заметили мою панику и поинтересовались в чем дело. Узнав, что пропала сумка, Сильвия озадаченно нахмурилась и твердо заявила, что ручается за честность любого из своих сотрудников, а мужчина сразу переменился в лице, извинился и сказал, что сейчас вернется. Такая реакция показалась мне подозрительной, и я не стала ждать, а двинулась следом. Писатель и его красивая юная жена обнаружились в фойе у лифта. Она стояла, низко понурив голову и прижимая к груди… мою сумку, а он сердито отчитывал ее.