— И про конфеты помните, э-ээ, мессир?

— Отчего не помнить, кандидат. С этого все сосунки начинали. Да вот немногие догадались о том, что не наслаждение лучше обменивать, а его отсутствие, абстиненцию, или, как сейчас говорят, ломку. А вы, кандидат, можно сказать, от младых сосал знали, что вначале дать надо, чтобы потом взять. Сторицею.

— Сторицею? Не помню я что-то, мессир.

— Правильно, не бухгалтер, чтобы гешефты… — Председатель сделал паузу и сказал с явным смакованием: — В цифрах валять.

По зрителям и коллегии пробежал легкий смешок, а потом разом, словно по команде, оборвался. Председатель, наверное, поднял руку, после чего в зале воцарилась гробовая тишина.

— История действительно поучительная, — продолжил невидимый Сокрытый. — И мы попросим брата-прокурора познакомить суд и уважаемое присутствие с ее наиболее яркими деталями.

— Да, это самая настоящая эпопея, — подхватил брат-прокурор, показываясь на экране в облике длинноухого шакала, — ведь после того как наш любезный кандидат растеребенил… — оратор остановился. — Я, надеюсь, всем понятно значение этого слова? — Зал одобрительно загудел и прокурор продолжил: — Да, растеребенил бабам… хм, так записано. Бабам — это понятно? — Зал одобрительно загудел. — Прекрасно… Значит, сосцы он бабам растеребенил до того, что те жизни не видели без сосала Кандидатова. И что, мало было кандидату конфет от баб? Много, слишком много, всех не съешь. Но в то же время мало. Не конфет — власти. И тут на комбинат, где работала его незабвенная матушка, приезжают строители. И с этой самой поры бабы Деримовичу не конфетами услуги сосальные оплачивали, а утехами, что есть те же услуги, только оказанные не ему, а строителям заезжим. Надо сказать, что в обычной жизни его кормилицы еще бы поглядели, дать или не дать пришельцам каким. А с угрозой отлучения от сосала — вся шерсть с них сошла. Почему молодухи шелковые стали? Да потому, что он им пригрозил: нет клиенту утехи — нет и им утешения. Разменял, короче, наш кандидат, одно сосало аж на десять совал.

По залу под хорошо отражающим звуки куполом пробежала волна аплодисментов.

— Это все, брат обвинитель? — поинтересовался Председатель.

— Нет, досточтимый Председатель. Разрешите, я задам несколько вопросов обвиняемому.

— Приступайте.

— Вы знаете, от чего умерла ваша мама, кандидат?

— Да, знаю, ммм….

— Мессир, пожалуйста. Вся коллегия для вас до помазания — мессиры и мисстрессы.

— Знаю, мессир. Она умерла от рака.

— От рака чего, обвиняемый?

— От рака груди, мессир.

— А вы помните, когда она заболела этой страшной болезнью, кандидат?

— Да, помню, мессир, это случилось, когда она на фабрике работала. Так врачи говорили.

— А что случилось с нею в то время, кандидат? Она упала, получила травму или долго работала с вредными препаратами?

— Нет, мессир, она работала с нитками. Это не вредно.

— Тогда что же?

— Ее отчим ударил, мессир, в грудь.

— Не припомните почему, кандидат?

— Однажды он застал ее со мной, мессир. Она мне грудь давала пососать. А он раньше с работы пришел. Мне тогда уже шесть почти было… — голос Деримовича задрожал, он сделал паузу и продолжил со значительной артикуляцией: — Он и меня ударил, прямо в лицо… И сказал, что если «этого змееныша» рядом с нею увидит — губы оборвет слизняку.

— Не оборвал, кандидат?

— Нет, мессир, как видите. Только после этого перестала мамка мне грудь давать. Испугалась, наверное… За меня. — Ромка проглотил ком и глубоко вздохнул: — Наверное, и заболела после этого.

— И не она одна, кандидат, — резко сказал обвинитель. — У всех, к чьей груди сосало ваше прикладывалось, у всех, обвиняемый, жизнь после того не складывалась. Вы знали об этом, кандидат?

— Нет, мессир. Не знал.

— Не складывалась, кандидат, это не метафора. Их жизнь разрушалась до основания. И к настоящему моменту они все исчезли за горизонтом жизни. Не все умерли от рака, конечно. Половина. Остальные кто спился, кого муж зарезал, кто упорхнул «бабочкой ночной» — вначале на обочину, потом в канаву.

— Я должен их жалеть, мессир? — повышая голос, спросил Деримович.

— О нет, кандидат, — почему-то стал оправдываться обвинитель. — Вам следует ликовать при такой демонстрации мощи вашего рудимента. Ведь они всю свою оставшуюся жизнь искали вам замену и не могли ее найти.

— Но я вспомнил, мессир, не все ушли. Капитолина Волкова — о ней даже в газетах писали. Лоховских, правда, но одно неоспоримо — она жива, более того, процветает.

— Процветает действительно и даже числится у нас «на подступах». Вы знаете, чем полезна Братству ваша давняя знакомая, кандидат?

— Нет, мессир.

— Кормлением, обвиняемый. Капитолина Волкова — кормилица Братства. В нашем детском саду брошенных недососков и сирот-овулякров.

Влажные дельты богинь источали такой аромат под его ладонями, что Деримовичу стоило больших трудов загипнотизировать свой уд от невольного вздымания. Он чувствовал, что еще немного, и он будет не в силах сдержать рвущуюся плоть. Кто, скажите, устоит, даже на краю гибели, перед этим всепоглощающим соблазном божественной близости, перед вожделением, вышедшим далеко за пределы мужской похоти в космические таинство универсального сродства. Да и на Земле, сколь бы ни была разнообразной любовная игра Деримовича, никогда еще не касался он таких тел, и, главное, не просто больших, но при этом совершенных, бархатных, обладающих такой грацией, пластикой и утонченностью, какую не могла продемонстрировать ни одна из уменьшенных копий земных. И эти губы, как будто покрытые тонким слоем светящегося кармина, эти сосцы на полных грудях, в маслянисто-мраморной глубине которых можно было увидеть тончайшие жилки, сетку едва розовеющих сосудов, белесые протоки желез. О, нет, титьки божественной Сиси не выглядели анатомическим пособием для маммологов и пластических хирургов, которые, сколько ни бились, не могли повторить это созданное Дающей совершенство. Наоборот, перси златовласой богини своей тончайшей структурой, скрытой полупрозрачной нежной кожей, были полной противоположностью моделям и силиконовым подделкам и утверждали они как раз то, что так радовало первых падших вестников Богга — бесконечно цветущую, неумолимо влекущую и бесповоротно пленяющую сложность мира Мамайи. Роман сглотнул свой собственный, щедро источаемый сосалом эликсир и перевел взгляд на темную сестрицу Сиси, похожую на выточенную из черного оникса Нефти. Те же совершенные холмы, но уже не мраморно-масляные — агатово-шоколадные, но с тою же, только темной, восхитительно-таинственной глубиной. А золотая пектораль на фоне темной бархатной ложбины подчеркивала идеальные формы еще более экспрессивно, чем в янтарном ущелье Сиси.

Ромка попытался представить всю строгость наказания за харрасмент богинь, но кары в голову совершенно не шли. Он даже застонал от своего бессилия противодействовать чарам и постарался найти перед собой нейтральный участок пространства, чтобы хоть немного утихомирить разбушевавшуюся плоть. Но впереди, и слева, и справа с поднятыми крыльями-руками стояли Исидоры-хранительницы, как будто скопированные в меньшем масштабе со своих божественных сестер.

Богини, по-видимому, заметили волнение кандидата и, качнув бедрами, плотно зажали его между своих тел. Ромка не удержал сладострастного стона, с ужасом отмечая, как быстро наливается желанием его запуганный, но не покоренный уд. Сестрицы разом повернулись к нему со сносящими остатки крыши улыбками и прижали золотые ключи-анхи к своим ртам. Деримович замер, думая о том, что последует дальше. А дальше сестрица Нефти отняла анх от своих губ и, поменяв хват с кольца на ручку, поднесла его к Ромкиному богатству. Кандидат замер, думая, как выпутаться из опасного положения. «Кастрируют, кастрируют!» — крутилась в его голове одна-единственная ужасная мысль.