— Я и немцев еще буду, — пообещал Олег.

Он никак не мог сообразить, почему его схватили, отняли винтовку, стали бранить. За что? Олег поглядывал на всех волчонком и огрызался.

— Кто ты, чтобы стрелять среди бела дня? — спросил его Борис.

— Мститель! — крикнул Олег.

— Террорист-одиночка ты, а не мститель! — разозлился Борис. — Разве так мстят? Предположим, ты одного убьешь, а они придут и десяток заложников возьмут. Невинных людей возьмут, понимаешь?

— Выходит, и убить нельзя, — пробормотал Олег.

— Можно и нужно, — сказал Борис, — только организация нужна. В одиночку ни черта не сделаешь.

— Борис, я прошу, кончай все-таки этот инструктаж, — снова вмешался в разговор Вадим. — Ты не один. Судьба девушек тебя должна беспокоить.

— Сейчас пойдем. Ты что думаешь делать, Олег?

— Что и прежде, — буркнул Подгайный.

— Пойдешь с нами, — вдруг резко сказала Соня. — Его нельзя оставлять здесь, этого мстителя.

— Пойдешь с нами, Олег, — повторил Борис.

— Я против, — возразил Вадим. — Нельзя его тащить с собой.

Борис повернулся к Вадиму и решительно сказал:

— Есть смысл, Сторман, и большой.

— Ну, как хочешь. Не знаю, будет ли в восторге Саша.

— В данном случае мнение Саши не играет роли.

— Какой Саша? — встрепенулся Подгайный. — Никитин? Где он?

— Там, куда мы уходим. Собирайся, Олег.

— А мне собираться нечего. Я один.

— Где же дед?

— Умер, — прошептал Олег. — Позавчера похоронили.

— Значит, ты сам себе господин? Ну — пять минут сроку, сбегай за одеждой.

— Я мигом! — крикнул Олег и пулей вылетел во двор.

— Вадим, ты выйди, последи, все ли на улице в порядке, — сказал Борис.

Вадим пренебрежительно пожал плечами — вот еще, мол, командир нашелся, — но все-таки послушался.

— Боря, я тебе какое-нибудь пальтишко разыщу, — Шурочка кинулась в соседнюю комнату.

Борис подошел к Соне, взял за руку повыше локтя.

— Я никогда не верил, что Аркадий — плохой человек, — прошептал он. — Рад за него и за тебя!

Соня с благодарностью посмотрела на Бориса и хотела что-то сказать, но, почувствовав ревнивый взгляд Людмилы, стоявшей у окна, засмеялась.

— Я, пожалуй, пойду, помогу Шурочке, — сказала она и, показав Людмиле язык, скрылась.

Людмила знаком позвала Бориса к себе.

Конфузливо улыбнувшись, он подошел.

Людмила порывисто вскинула руки, обняла Бориса и, не пряча свои блестящие от слез радостные глаза, сказала:

— Как ты возмужал, Боря, как отличаешься от этого трепача Вадима!

Все время, пока Шурочка и Соня искали одежду, Борис и Людмила целовались у окна. И для Бориса это было лучшей наградой за те лишения и опасности, которые испытал он. И всегда, пока жив человек на земле, любовь — это обыкновенное человеческое счастье — будет самой дорогой наградой мужеству, доблести, благородству человеческому.

СЫН И ОТЕЦ

Первые дни «службы» у немцев были для Аркадия Юкова самыми трудными.

Еще до встречи с Дорошем он знал, что к оккупантам пойдут в услужение все подонки общества, разбойники с большой дороги. Но он не представлял всей гнусности, низости, кровожадности этих людей.

Выйдя из полиции на свежий воздух, Аркадий вздохнул с облегчением. Вырвался наконец-то! Хоть еще денек погуляет на свободе. Но слишком слабым было это утешение. Теперь уж — назвался груздем, так полезай в кузов. Аркадий с содроганием вспомнил зловещее выражение лица Дороша. Если уж Дорош, начальник, — самый настоящий бандит, то каковы будут рядовые полицейские! А именно с ними, по всей вероятности, Аркадию придется общаться.

Немецкий шофер терпеливо ждал Юкова у подъезда. Он услужливо, хотя и с оттенком фамильярности, распахнул перед Аркадием дверцу:

— Прошу вас, господин. Пожалуйста, пожалуйста.

Впервые в жизни Аркадия назвали господином. Он усмехнулся, сел справа, от шофера и громко сказал по-русски:

— Трогай.

— Айн момент.

До дома Аркадий не доехал. Он решил сегодня же начать поиски и поэтому слез в центре города. Шофер вежливо попрощался с ним. Аркадий похлопал шофера по плечу и, сказав: бывай, старина! — огляделся.

Навстречу шли немецкие офицеры, свежеотлакированные, блестящие. Аркадию захотелось юркнуть в ближайший переулок, но он вспомнил, что в кармане у него лежит некий документик — символ принадлежности к разбойничьему вертепу. С этим документом (с особым документом, подчеркнул Шварц) Юков был почти неуязвим. Почти… Это означало, что только гестапо могло потребовать от Аркадия отчета.

Юков расправил плечи и, когда офицеры поравнялись с ним, любезно сказал:

— Гутен таг!

Офицеры покосились на него, пробормотали сквозь зубы какие-то приветствия (а может, ругательства) и, не остановившись, пошли дальше.