— Погляди, видишь постороннего человека?

Борис огляделся.

— Постороннего? Нет.

— Да вон туда гляди, в сторону аллеи. Видишь ты постороннего гражданина?

— Какого гражданина? Никакого гражданина не вижу.

— Борька!

— Серьезно, Аркадий. Там стоит секретарь горкома партии товарищ Нечаев. А постороннего… нет, не вижу.

— Что? — опешил Аркадий. — Секретарь горкома? В белой рубашке?

— Да, товарищ Нечаев. Разве ты ни разу не видел его?

Аркадий снова хлопнул себя ладонью — только теперь по щеке. Этим он не ограничился. Изумленно свистнув, шлепнул и по другой.

— Оболту-у-ус! — простонал он, страдальчески сморщив лицо. — Что я ему наговори-ил! Что наговорил!..

— О чем ты? — встревожился Борис.

— У меня случилось событие, Борис! Ты подожди… Я вспотел что-то, — забормотал Аркадий. — Жарко все-таки и вообще… Собраться с мыслями, обдумать кое-что… Я сяду на скамейку, а то у меня в голове что-то…

И Аркадий, целиком поглощенный своими мыслями, двинулся к скамейке.

— Странная история! — засмеялся Борис.

— А? Что такое? — в тот же миг раздался за спиной Бориса резковатый голос.

Борис повернул голову и увидел одного из городских спортивных деятелей. Кажется, фамилия его была Гладышев…

— Так, ничего, — пожал Борис плечами.

— Ты сказал мне что-то, — подозрительно глядя на школьника, продолжал Гладышев.

— Вы ошибаетесь, — сухо и вежливо ответил Борис.

Гладышев поморщился, он не поверил. Пройдя шагов пять в сторону школьного здания, он обернулся. Встретившись с Борисом взглядом, ускорил шаг…

«Он обернется еще раз», — мелькнуло у Бориса.

И тотчас же Гладышев повернул голову. Борису показалось, что в глазах его что-то блеснуло — злость или страх; Борис не мог сказать, что именно. Он опять засмеялся.

А Гладышев вбежал на школьное крыльцо и оттуда, с высоты, поглядел на Бориса в третий раз.

Это было уже страшновато.

Борис не знал, что мгновенный колючий, животный страх охватил сейчас и Гладышева.

Что это было? Предчувствие?

Кто знает…

Звонок возвестил о начале собрания.

Борис сел, по своему обыкновению, сзади, затерявшись среди школьной мелюзги: восьмиклассников и девятиклассников. К нему пробрался и Юков, но Ваня Лаврентьев, занявший председательское место, предложил ему выбрать местечко поближе к сцене.

— За стол президиума? — грустно пошутил Аркадий.

— Пониже, — сказал Ваня.

Аркадий сел в первом ряду.

В президиум избрали директора школы, Ваню, Сашу Никитина, Костика Павловского и еще нескольких школьников.

Однако первой была названа фамилия Сергея Ивановича, секретаря горкома.

Он поднялся из глубины зала и, остановив аплодисменты взмахами руки, сказал:

— Спасибо, ребята! Но мне часто приходится сидеть в президиумах, чуть ли не каждый день. Признаюсь, даже как-то надоедает. Разрешите, я посижу здесь, среди вас. Для президиума не велика будет потеря… Можно?

Все дружно захлопали в ладоши.

Члены школьного президиума заняли свои места. Робеспьер, избранный председателем, объяснил собранию суть дела. Он напомнил комсомольцам о том, что весной Аркадий не сдержал комсомольского слова. Правда, за лето он подготовился и сдал испытания по физике, но этот факт, сказал Ваня, дела не меняет. А затем, повысил голос Ваня, затем Аркадий Юков (хулиган и чуть ли не преступник — таков смыслишка крылся в гневных словах Робеспьера), затем Аркадий Юков избил, да, да, самым бессовестным образом избил известного в городе инвалида, душевнобольного человека Ефима Кисиля. — За что он его избил, товарищи? — вопрошал Ваня. — До каких пор можем терпеть в своих рядах таких разболтанных людей?

Слушая его речь, Саша Никитин хмурился.

Костик Павловский сохранял на лице бесстрастное выражение.

Яков Павлович, директор, низенький толстячок с бритым черепом и очками на курносом добродушном носу, любимый и уважаемый всеми школьниками директор (любовь и уважение к нему не мешали всем бояться его), слушал Робеспьера молча (вообще-то он любил бросать реплики), и трудно было понять, что он думает.

Женя, с самого утра не находящая себе места, ерзала на стуле и то краснела, то бледнела. Иногда она полушепотом выкрикивала слова протеста.

Соня, притихшая и грустная, вынуждена была несколько раз толкать ее в бок.

Борис Щукин был замкнут, неподвижен и колюч, как еж. Было ясно, что он отвергал почти все, что говорил Ваня.

Сергей Иванович Нечаев глядел на Ваню с неослабным интересом. Временами у него вздрагивала и поднималась правая бровь…

— Вопросы есть? — спросил Ваня.

— Вопросов нет! Пусть Юков сам расскажет! Комсомолец Юков, расскажи собранию, как ты докатился до такой жизни.

Аркадий поднялся. По залу прокатилось движение: все повернули головы в ту сторону.