Даша закрыла блокнот и тихонько положила обратно, на подоконник.

Ей почему-то хотелось плакать, но она при всем желании даже себе сейчас не смогла бы объяснить, почему. Что-то уходило из ее жизни в этот момент, что-то неуловимое, призрачное, но без этого призрачного было настолько горько, что слёзы сами наворачивались на глаза.

— Ты стала совсем взрослая, — произнес голос за ее спиной. — Но осталась при этом записной хулиганкой. Вот допишу, и прочитаешь, ага?

— Нет, пап, не ага, — покачала головой Даша.

— Тогда я в тебя кину тапком, — пообещал Ит.

— Кидай.

— И выпью твой компот.

— Пей.

— Или не выпью, потому что он теплый, — Ит подошел к дочери и щелкнул ее по носу. — Неужели у меня такая грустная книжка получается, что у тебя глаза на мокром месте оказались?

— Пап, ну перестань, — попросила Даша.

— Что именно перестать? — уточнил Ит. — Пить твой компот, щелкать тебя по носу, или писать эту книжку?

Даша ничего не ответила. Отвернулась. Ит обнял ее за плечи и чмокнул в макушку.

— Зайка, ну не плач, — попросил он. — Ну хочешь, я прямо сейчас этот блокнот выкину в форточку?

— Пап, не говори глупости, — Даша вздохнула. — Я просто вспомнила.

— О чем?

— Тогда, в Ялте… когда мы были маленькими, и мамина сумка была совсем новая, и я тоже была какая-то… новая, и Верка, и Витя… Я не помню деталей, зато я очень хорошо помню ощущение, пап.

— И какое же? — спросил Ит, хотя и сам понимал, куда она клонит.

— Тогда всё было правильно. Понимаешь? Весь мир был правильным. И счастливым. А сейчас он таким быть перестает.

— И когда ты это поняла? — Ит всё еще держал ее за плечи.

— Года два назад, наверное. Когда мир стал разваливаться, — Даша, наконец, высвободилась из его рук, взяла со стола банку с компотом, и понесла к холодильнику. — Мы все немножко неправильные, пап. Мама, ты, Фэб… вроде бы правильные, а на самом деле — нет.

— Почему? — требовательно спросил Ит.

— Я чувствую… словно бы ветер, понимаешь? Даже ночью. Мы все ложимся спать, но я не сплю, я лежу, и слушаю этот ветер. Который внутри. За окном ветра нет, на небе ни облачка, река как зеркало, ни один лист не шелохнется — а я всё равно слышу. Ты мне веришь?

Ит замер. Даша выжидающе смотрела на него, а он всё молчал — не в силах произнести ни слова. В горле пересохло.

— Так веришь или нет? — требовательно спросила Даша.

— Да, зайчик, — Ит с трудом кивнул. — Да, я верю.

— Почему?

— Потому что я его слышу… тоже. Но, Дашуль… не всё так плохо, — Ит заставил себя улыбнуться. — Правда. Просто сейчас некий переходный период, и поэтому…

— Переходный — откуда и куда? — прищурилась Даша.

— Знал бы, ответил, — хмыкнул Ит. — Но что переходный — это точно.

— Пап, а чего ты так рано пришел? — вдруг сообразила Даша. — Ты же должен в больнице быть.

— Уже не должен. Даш, меня уволили. Досрочно.

— Как — уволили? Почему?!

— Не «почему», а «за что», — беспечно поправил Ит. — Поговорил, понимаешь, по душам с одной генеральшей. Хорошо хоть архив успел сдать раньше всех, так что увольнение моё не сильно на что-то повлияло.

— О-бал-деть, — по слогам произнесла Даша. — Но ты, кажется, совершенно не расстроен.

— Абсолютно, — заверил Ит. — Надо бы, конечно, поделать всякие дела, но… у меня тут возникла мысль…

— Какая?

— Одевайся, и поехали есть мороженое. В «Шоколадницу», на Гоголевский. Мы с тобой миллион лет не ели мороженого! Такого, знаешь, ванильного, с карамельным соусом, с вафельной крошкой, с орехами, и с половинкой персика в сиропе. И кофе! Там же лучший кофе в Москве. Имеет право неправильный папа угостить неправильную дочь мороженым в честь своего неправильного увольнения, а? Давай, пулей.