Шрифт:
— Что коллективу передать? — последняя надежда.
— Привет…
— Когда появишься?
— С первыми лучами солнца, — как она мне надоела, устал за стену держаться, пора завязывать беседу.
— На ближайшую неделю снегопады и пасмурно, — понимает буквально.
— Значит, не появлюсь! Всё, пока! — отключаюсь, не дослушав, и ползу на диван…
Глава 40
К ночи чувствую, легчает. Созреваю до того, чтобы сходить в душ. Надо приводить себя в порядок…
Погорячился с душем, хорошо, что ванну принять не надумал, утонул бы. А так ничего, очухался. Только бровь рассёк об полочку, когда падал…
Завтра позвоню Гриневичу. Не часто загружаю работой своего доктора, вообще, не гружу, так что пусть немного потрудится…
— На первый взгляд, Аркаш, с тобой всё в порядке: склеры чистые, язык без налётов, горло розовое. Дыхание без хрипов, тоны сердца в норме. Давление низковато, но относительно, будешь двигаться — возрастёт. Приезжай в клинику, анализы сдай, обследование по полной программе, тогда предметно будем говорить, а пока ничего не нахожу, — разводит руками.
— И то, радует.
— Выглядишь хреново кстати.
— Ничего комплимент, — сам видел.
— Аркаш, может, ты перепил в праздники? Так это не смертельно, таких болезных во второй половине января пруд пруди! — смеётся, — чай, не на дядю работаешь, не уволят, отлежись, отоспись и выйдешь через неделю огурчиком. Хочешь, витаминчики прокапаем, у меня весь арсенал при себе.
— Я не пил, — отвергаю удобную версию.
— А ел когда в последний раз?
— Не помню… не хочу.
— Так дело не пойдёт! Иди, ложись, будем оживляться! — послушно бреду на диван.
Грин колдует над прозрачным флаконом, поочерёдно вгоняя туда шприцем цветное содержимое нескольких ампул, потом собирает стойку и, повесив в неё весь этот компот вверх ногами, вставляет толстую иглу, от которой тянется извилистой прозрачной змеёй система.
— Хорошие вены, старик, удобные, все наружу, — хвалит Гриневич, воткнув в меня иглу, — видно, что со спортом дружишь.
— Зал, тренажёры, — бросаю скупо, а сам гляжу на мерный бег капель в прозрачной камере фильтра: кап, кап, кап… и отъезжаю…
— Сергеич!.. Эээй, Аркаш, просыпайся, — тормошит доктор, — закончили. Ну, ты и спать! Я бровь обрабатывал, ты и не чухнул!
Хватаюсь за бровь, там лента пластыря, а на сгибе руки тугой бинт вместо иглы,
— Сколько времени прошло? — ничего не почувствовал.
— Полтора часа, — глядит на часы док, — что-то не нравишься ты мне, дружище. Давай-ка не тяни с этим делом, приезжай в клинику.
— Постараюсь.
— За руль не садись, не геройствуй, бери такси и в любое время, только предупреди!
— Ага, — провожаю его и опять падаю в сон…
— Молодец, Аркадий, что приехал! — встречает Гриневич, — с этим делом затягивать не стоит, мало ли что…
— Давай эскулап, ищи! — смеюсь вроде бы как легко, словно не волнуюсь ни капли.
Волнуюсь… Ещё как! Что это? Вирус? Рак? Ещё, какая зараза пострашней привязалась? Док был у меня неделю назад, я тогда еле на ногах стоял, сейчас уже гораздо лучше. Стал есть. Аппетита нет по-прежнему, но ем, просто заставляю себя, пихаю насильно. По нормальному не получается, но что-то проталкивать удаётся.
— Я тут набросал планчик. Сейчас кровушки у тебя попьём, — шутит док, — надеюсь, ты натощак?
— Ага, — мог и не спрашивать.
— Вот и славно, пойдём-ка в лабораторию, а потом в буфет, а то уж оголодал, наверное, с утра?
— Можешь не торопиться, не оголодал.
— Сказал, пойдём в буфет, значит, пойдём, — настаивает Грин, — а потом прокрутят тут у нас тебя во всех ракурсах. Пара-тройка дней, соберу всю картину, и решим, куда тебя отправить дальше…
— Что значит, отправить? — он меня пугает, — есть предположения?
— В том-то и дело, что нет, Аркаш…
Пройдя за день все круги ада современной исследовательской медицины, под вечер отправляюсь в офис. Там уже почти никого не осталось, очень хорошо. Не хочу пугать видом. Сам себя не очень узнаю: одежда повисла, цвет лица зеленоватый, подглазины. Был бы бабой, замалевал и нарумянился, а тут и не спрячешься…
Ошибся, все на местах — трудоголики! У них, видите ли, аврал! Даже совестно стало, люди пашут, света белого не видят, а я гуляю. Но по сочувственным и испуганным лицам, понимаю, что никто на меня не в обиде, наоборот, волнуются.