Ого! Хотя голова у меня болит и раскалывается, но кое-что соображает.

Как в прошлый раз — значит, я тут не первый день. И меня здесь знают.

— До вечера, — говорю. — Чай буду.

Девчонка кивнула, и метнулась куда-то.

Чай ждал меня на столе, покрытом скатертью. У стола суетилась хозяйка квартиры, где я комнату снимал. Такая же зеленоватая и ушастая — хозяйка, не квартира. И болтала эта хозяйка без умолку, что не мешало ей подметать, мелких детей гонять, бельё гладить и ещё всякими делами заниматься.

Так что, когда я из квартиры выбрался на улицу, у меня в голове ясность наступила. По сравнению со вчерашней — прям-таки кристальная.

Принесли меня сюда от забегаловки, где драка была. Хозяйка, охая и ахая, в красках расписала, как меня в дом втащили, еле живого, а мальчонка-официант, который помогал квартиранта нести, ей всё рассказал.

Тамошняя владелица забегаловки — подруга моей квартирной хозяйки. И когда по карманам побитого студента пошарила…

Ну да, я же на полу валялся, куда меня в нокаут отправили эти гоблины плюс орки…

Сам виноват, незачем было в старенькой студенческой шинельке поздно вечером пьяным ходить… Да ещё котят предлагать. Это потом понятно стало, что к чему. А тогда все решили, что студент издевается. Человек — над гоблинами. И над орками заодно.

Так вот, когда подруга хозяйки по карманам пошарила и квитанцию на оплату квартиры нашла, тут же вспомнила, что заселился у её подруги один студент. Бывший студент, а ныне — стажёр в сыскной части.

…"А шинелька ваша новая, которую вы давеча почистить просили — вот она, на плечиках висит, красуется. Вся с иголочки, с петлицами, со значком, как положено. Вы уж больше в старом не ходите, господин Найдёнов. Не ровен час, опять в неприятности попадёте. Праздник — праздником, но бережёного бог бережёт"…

Шинель и правда на стене висела, новая, тёмно-зелёного цвета, с оранжевыми петлицами. В самом деле — с иголочки.

Надел я её, и на службу отправился. А перед этим по карманам пошарил как следует. В поисках документов и других опознавательных знаков моей новой личности.

Документы нашлись в столе, куда я же — другой я — их накануне запрятал. Прежде чем шинель в чистку отдать. Почему новенькая форма запачкалась, я даже думать не стал. Обмывал, видать, господин стажёр своё назначение.

Так что шагал я теперь по улице к полицейскому участку — красавец-красавцем. Весь с иголочки, только лицо помятое.

— К нам едет служба надзора, — помощник полицмейстера Викентий Васильевич указал пальцем в потолок. — Господин полицмейстер телеграфировали в столицу.

Мой начальник Бургачёв скривился, как будто лимон укусил. Ещё трое полицейских — немолодые дядьки, что сидели тут же, в начальственном кабинете, молча закивали.

— Оказывать полное содействие, никаких препятствий не чинить, — зам полицмейстера строго глянул на Бургачёва. — А то знаю вас.

— Викентий Васильевич, так то когда было… — начал Бургачёв.

— Вот чтоб и не было! — рявкнул тот. — Вы от инородов морды воротите, а нам сверху по шапке! Неужто неизвестно, что инород инороду — рознь? Это вам не гобы зелёные, не желтопузые орги. Сам высший эльвий собственной персоной — друг государя и опора власти!

— Поняли, поняли мы, Викентий Васильевич, — миролюбиво пробасил самый пожилой полицейский. — Неужто мы без понятия совсем.

— Так вот, раз поняли, за дело со всем рвением приступайте. Чтоб комар носу не подточил. Та девка хоть и проститутка была, но высшего разряду. Из эльвиек, а это не каждому богачу по карману. То, что её в Александровском парке нашли, не случайность.

Бургачёв, что у нас по опросу?

Мой начальник откашлялся. После нагоняя лицо его горело красными пятнами.

— Опрос ничего существенного не дал, ваше высокородие. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Мы опросили всех, от хозяев до слуг. Все в один голос говорят одно и то же.

Пожилой полицейский ухмыльнулся в усы. Остальные молча переглянулись, разве что не плюнули. Видно, не любят здесь господина Бургачёва.

Меня аж зло взяло. Поднял я руку, как школьник на задней парте, и сказал:

— Говорят одно, а показывают другое!

Все на меня посмотрели.

— Что показывают? — похоже, его высокородие опешил от моей наглости.

— А то, что знают они, в чём дело. У господина Филинова, которого мы последним опросили, на лице всё написано. И у жены его. Он, как услышал про э-э, невинную лилию, чуть с кресла не упал. А жена его глазами сверкала, как люстра хрустальная. А он как заметил, что она разозлилась, сразу младенцем прикинулся — ничего не знаю, ничего не видел!