Вася Мезенцев, вновь сдавая в гардероб пальто, дал гардеробщикам рубль и попросил, чтобы, когда будет получать свое пальто Рюрик, гардеробщики вручили бы ему на чай этот рубль. Желательно при свидетелях.

Гардеробщики сказали, что все исполнят в точности: они не первый год при литературе, как не первый год на забавных вечерах сидит один за всех в президиуме парикмахер.

…Боль прошла по телу и остановилась в кончиках пальцев левой руки. Артем изменил позу. Правой рукой незаметно под пиджаком сквозь рубашку потер грудь. Артем старался дышать глубоко и спокойно. Все пройдет. Все ерунда. Бывало уже так. Совсем недавно в Тарусе вот было. Он как раз сидел в кабинете Паустовского над документами, которые ему предоставила вдова писателя Татьяна Алексеевна, и смотрел на небольшой сад за окном, на дорогу из Тарусы в Серпухов. В саду были яблони, нагруженные снегом, легким синим морозом. Была тишина, и тот чистый цвет, и то чистое неугасающее состояние, которое любил Паустовский и которое любил Йорданов в последнее время. За этим состоянием он тогда и приехал — подтвердить его в себе и укрепить. Приехал за чистотой и светом.

Здесь в Тарусе пятнадцать лет тому назад с Паустовским прощались жители города. Присутствовало большинство учеников. Место на кладбище, по просьбе Татьяны Алексеевны, тоже выбрали ученики, над рекой Таруской.

Лева Кривенко потом сказал, что Паустовский постоянно напоминает о том, что за чужой счет в литературе жить нельзя. Юрий Бондарев отмечал, что у Паустовского была чистейшая позиция художника. Трифонов как бы добавил к словам Бондарева, что Паустовский помог не только в построении фраз, в умении сделать концовку или построить сюжет, а помог понять, построить жизнь, судьбу. Владимир Тендряков вообще рассказал случай, имевший место на одном из семинаров, на котором Артем тоже был. Разбирался рассказ о продавщице и о покупателе, об их нежной любви. Рассказ давал повод резкой критике, и все, в том числе и Артем, с молодым азартом набросились на автора, своего же товарища. Не стесняясь в выражениях. Да, именно так и было. И не замечали, что резкость, которую искренне приняли за принципиальность, переросла в довольно грубые нападки. И вдруг Константин Георгиевич — он обычно бывал не только вежливым, но и на редкость бережливым в обращении с людьми — гневно взорвался. Да, именно гневно, Володя Тендряков точен, вспоминая это, Паустовский говорил, что на свете нет ничего более важного и значительного, чем человеческое достоинство.

Артем приехал в Тарусу и за своим человеческим достоинством, кажется утраченным.

Гнев Паустовского на том семинаре кончился настоящим ультиматумом:

— Кто не согласен со мной, пусть выйдет и никогда больше не переступит порог семинара!

Вот таким он мог быть, учитель, когда дело касалось человеческого достоинства, порядочности, писательского быта, воспитания. И прав Володя Тендряков, когда он еще добавил к сказанному, что учеников у Паустовского немало. Связь времен не оборвется. Володя умер. Бегал каждый день в Подмосковье свои километры, и однажды километры бега сделались последними. Следующая большая потеря среди семинаристов, после Юры Трифонова. Володя Тендряков… В студенческом обиходе был просто «Тендряк».

Артем участник связи времен? Его книги? Все прежние? Успешные? Слишком успешные? Кому Артем завидовал больше всего? Он даже не знает. А кому завидовал Паустовский? Бунину. «Знаете, кому из писателей я больше всего завидую? Бунину». Это слышал от Константина Георгиевича Юрий Казаков.

Хвалил Паустовский Сережу Никитина как рассказчика. Нравился он ему. Никитин нравился и Артему. Всегда. Еще в Литинституте.

Йорданов долго сидел в кабинете, вспоминал, просматривал документы, письма, черновики. Письмо от Казакевича. У вас надо учиться современной русской фразе, — писал Казакевич. За гуманность и добросердечность называл Паустовского — доктор Пауст. Выступление Всеволода Иванова на юбилейном вечере, посвященном семидесятилетию Константина Георгиевича: книги Паустовского мост через бурную реку жизни на высокий и добрый берег жизни. От Каверина письмо, тоже по поводу семидесятилетия, — желает новых книг о том, как надо любить природу, искусство и честь.

Да, доктор Пауст никогда не выхлопатывал себе успеха, признания, литературных удобств. Он был примером человеческого достоинства и чести.

Прочел тогда Артем и письмо Константина Георгиевича из Пушкинских гор. Очень давнее, от 37-го года.

Рувим Фраерман потом подчеркивал, что его другу Паустовскому была присуща внутренняя свобода.

И за этим тоже приехал тогда Артем? К учителю?

Концерт закончился. Надо пойти и вдохнуть свежего морозного воздуха. Прежде не задумывался над тем, что воздух может быть вполне овеществленным.

Все из зала спустились в ресторан. Усаживались. Двигали стульями, подкладывали под ножки столов туго свернутые бумажные салфетки, чтобы столы не качались. Разглядывали и громко обсуждали закуску. Читали этикетки на винных бутылках. Жизнь есть жизнь.

Артем задержался у наружных дверей клуба. Кто-то тронул его за плечо. Артем обернулся — Рюрик.

— Мир острит, — сказал Рюрик мрачно.

— Пойдем ужинать.

— Вы не волнуйтесь — я за другим столиком, потому как из другого аула.

— Уже сбежал?

— Дисквалифицировали из вашей сборной.

Артем не стал ничего уточнять. Ему Рюрик нравился.

Артем прошел в ресторан. Тамара и Геля были за столом. Глеб Оскарович нес гуся на блюде, будто таз с водой, которую он боялся расплескать. Неподалеку с улыбкой причастного к событиям человека вышагивал Вельдяев. Надежда Чарушина сняла откуда-то украшение — бумажную голубую звезду — и вставила в прическу. Деталь, которая окончательно дополнила ее наряд на сегодняшний вечер. Виталий Лощин в этом не сомневался.

Вадим Ситников со своей девушкой оказался за одним столиком с Чарушиной. Стол по составу назывался сборным: ни от Вадима, ни от Чарушиной заказов на компании не поступало. Еще за столом сидели двое неизвестных, может быть кассиры железнодорожных касс или работники торга. И потом еще подсел Лощин. Девушка Вадима разглядывала Чарушину, но так, чтобы не ущемить собственного достоинства, как она считала. Ситников быстро выпил рюмку водки. Пригласил выпить неизвестного мужчину — кассира или работника торга, потом Лощина. Лощин скромно выпил. После третьей или четвертой рюмки Вадим начнет поддразнивать Чарушину, будет говорить о ее стихах — в них мало звуковых параметров, пользуется она преимущественно не словами, а очертаниями слов, рифмы подыскивает к мыслям, и то жалким, разбегающимся. Чарушина будет курить, совершенно невозмутимая. Кассир или работник торга, осмелев, заведет разговор о деньгах — какая у писателя получка. «Триста рублей в месяц, да? Или четыреста?»