— И вы.

— И вы, — опять добавил Виталий. — Ваш друг Рюрик и вы.

Чтобы не дать ей возможности возразить, он тут же перевел разговор:

— Я не спросил, как чувствует себя Артем Николаевич.

— Ему гораздо лучше.

— Так как быть с этим? — Виталий показал на папку.

— Почему спрашиваете у меня?

— С вами произошел первый разговор о моей работе. Но она теперь не только моя. Волею судеб.

— Почему же? Ваша работа должна остаться вашей.

— Вы так полагаете?

— Как же может быть иначе?

— Гора с плеч. Вы об этом скажете Лене? Чтобы между нами… знаете… как бывает… недопонимание.

— У вас что будет о Волкове? В какой форме?

— Сценарий. Почти готов.

Такси остановилось. Они приехали к дому Йордановых. Виталий вышел, подал руку Геле. Когда Геля выбиралась из такси, шубка на коленях распахнулась и ноги открылись выше колеи. Геля искала, куда бы ступить. Он крепче взял ее за руку, она вышла из машины. Они стояли рядом.

— Скользко. Я вас доведу до подъезда.

— Подниметесь к нам? — спросила Геля неопределенно. Хотела ответить любезностью на любезность.

— Если не возражаете, — тут же откликнулся Виталий.

Он расплатился с таксистом. И вновь оказался около Гели. Теперь уже с каким-то правом взял ее под руку и повел к дому. Приятно было ощущать в руке ее руку, укутанную в мех, видеть совсем близко ее губы, чувствовать на лице ее дыхание.

Двери квартиры открыла Тамара Дмитриевна.

— Мама, это Виталий.

— Виталий Лощин, — поспешно представился Виталий.

— Проходите, пожалуйста. Устала?

— С «Главой семьи» не получается. Сегодня была репетиция с декорациями. Никак не найду приспособления к роли. Ну никак.

— Поговорю с Ильей Гавриловичем. Пусть что-то упростит. Хочешь — с самим Пытелем?

— Не надо. Не смей. Хватит! — Геля слегка повысила голос.

— Успокойся. А как у Дроздовой?

— Что у нее должно быть? — отчужденно спросила Геля.

Геля ни словом, не обмолвилась с Рюриком по поводу разговора у служебного входа, произошедшего между ней и Валентиной. Сумела убедить себя, что Дроздова все-таки способна на женскую провокацию.

— Она хотела получить твою роль, забыла? И вообще…

— Прошу тебя, мама.

— Я сказала — успокойся, не буду.

«Илья Гаврилович — главный режиссер «Реалиста», — отметил про себя Виталий. — Известнейшая в Москве персона».

— Как сегодня папа? Ты была у него? Почему не позвонила мне из театра?

— Не волнуйся. Все в порядке. Завтра сама увидишь. Днями выпишут, как обещали.

— Он рад? Он, наконец, рад? Почему молчишь? Что говорит твой Володя?

— Он говорит с отцом о литературе.

— Ты это придумала?

— Нет. Сама убедишься.

— Что он говорит о папе? Не о литературе, о папе? О его состоянии? Он все же врач.

— Папа здоров.

— Он еще болен.

— Володя говорит, что физически он здоров.

— Я позвоню Нестегину.

— Не надо. Папа опять рассердится. Ты же знаешь. Его надо сейчас оставить в покое.

Виталий скромно стоял в стороне. Не снял пальто. Очки его были настроены — любезность повышенная. Жалел, что не прихватил с собой чечевиц: понадобились бы.

Литературные семейства. Эллины. Мамочки ходят под девочек: обтягиваются цветными джинсиками, вышитыми цветочками, постукивают пробковыми сабо, надевают рубашки с У-образным вырезом и завязывают их узлом на животе, подкрашивают, подтеняют глаза, покуривают длинные душистые сигаретки и беседуют о литературе, изящно склонив головы. Тамара Дмитриевна джинсиками не обтягивалась, сигаретки не покуривала. Она была по-своему положительна и сейчас по-человечески несчастна.

Лощин всегда внимателен. Точность поведения — залог успеха. В особенности у женщин в возрасте и в особенности у так называемых дам. Тут Лощину не занимать. Даже в его личной жизни кое-что случалось. Тамара Дмитриевна была дама. Присутствовал строгий стиль, и слова «я поговорю» звучали весомо, авторитетно, и телефонный провод этой квартиры на бирже литературной поденщины котировался высоко.

Мать и дочь говорили о своем. Виталия как будто бы не замечали. «Ничего, утремся. Постоим, подождем».

— Гелечка, почему ты легко одеваешься?

«Тема больницы оставлена».

— Одеваюсь вполне нормально.

— Погоды неустойчивые к весне.

— Мама!

— Опять без шерстяных колготок.

— Мама!

Тамара Дмитриевна обратила наконец внимание на Виталия.

— Простите. — Виталий был для нее ни свой, ни чужой, поэтому его присутствие было равнозначно его отсутствию.