— Отойди, аниран, — эстарх Эриамон протиснулся в кладовку, присел и принялся ощупывать малыша. А затем прислонил ухо к груди.

— Аниаран, ты ранен, — словно из другого измерения прорвался обеспокоенный голос Иберика.

Но я ничего не ответил. Хоть я действительно был ранен, хоть кровь всё ещё капала с обезображенного уха, я не чувствовал физической боли. Другая боль, разрывая сердце на куски чересчур сильной эмпатией, прорывалась наружу. И эта боль была куда болезненнее боли физической.

— Жив сорванец, — слова эстарха привели меня в чувство. Он улыбался, гладил малыша по голове, стараясь не прикасаться к набиравшей силу шишке. — Крохотное сердце бьётся.

— Что с ним, святой отец? — с надеждой спросил я.

— Я не лекарь, но, похоже, ему здорово досталось, — он указал на опухоль на лбу. — То ли дверной ручкой, то ли самой дверью получил. Мамаша… Мамаша-то резво вскинулась. Ведь… Погоди, аниран… Ведь это действительно мамаша была?

Он посмотрел на меня так, будто в этом месте я был самым большим специалистом и знал ответы на все вопросы. Хоть это было не так, на вопрос эстарха я мог ответить уверенно — я сразу понял, кто была та женщина.

Эриамон не получил от меня ответа. Всё было слишком очевидно. Он не хуже меня понимал это. Он отстранился от малыша и посмотрел на него, как на диковинку. Смотрел на маленькие ручки, на маленькие плечи, на маленькие ножки, на хрупкую грудь. Затем поднял с пола и осторожно сжал в своих крепких руках. Уложил в них, как в люльку.

— Нет, не может быть, — он прыгал взглядом с малыша на меня и обратно. — Слишком юн. Сколько же ему зим? Это ведь… Это ведь невозможно… Как же?… Неужели…

Глаза эстарха Эриамона вылезли из глазниц. Буквально. Хоть не быстро, но всё же до него дошло. А затем он растерянно уставился на лежащие на полу тела.

— Ты прав, святой отец, — подтвердил я, когда столкнулся с его взглядом. Не осуждающим, но, несомненно, недобрым. Он смотрел на меня так, будто я совершил великий грех. — Я убил другого анирана. А это — его дитя. Его и его женщины.

— Но ведь это же невозможно… Кара… Наказание… Или возможно?

— До сего момента я думал, что кроме меня никто на такое не способен, — прошептал я. Осознание чудовищности поступка, осознание неоднозначности ситуации накрыло меня целиком. Я просто не мог найти себе оправдание.

— Что-что? — переспросил Эриамон, ведь ничего не знал о Дейдре.

— Ничего, — встряхнул я головой, пытаясь взять себя в руки. — Что с малышом? Он будет жить? Придёт в себя?

— Конечно будет жить. Что опасного в обычной гуле? Сейчас в колодезную воду тряпицу опущу и ко лбу приложу, чтобы спала. А в остальном, — эстарх опять окинул взглядом разгромленную избу и задержался на мёртвых телах. — Будем молиться ЕМУ, — он повёл глазами в потолок. — Надеюсь, мальчонка не вспомнит. Он не видел ничего. А значит… А значит есть шанс.

— Надеюсь, нам удастся его убедить, что всё это — лишь страшный сон, — тиски, сдавившие грудь, вытолкнули изо рта тяжёлый воздух. — Что я натворил… Сделал парня сиротой… Своими же руками…

— Аниран! — воскликнул Сималион. Он подошёл ко мне и сжал плечо. — Не терзай себя. Это была самозащита. Если бы с ним так не поступил ты, он бы поступил так с тобой, — кивком головы он указал на лежащее у печи тело. — В поединке всегда так: или ты, или тебя.

— Хватит! — рявкнул я. — Убирайтесь отсюда! Оставьте меня одного.

— Аниран…

— Вон!

Эстарх Эриамон вышел первым. Он нёс на руках малыша и что-то тихо бормотал. Иберик и Сималион вышли следом. А я тяжко вздохнул, пытаясь взять под контроль эмоции, и прикоснулся к зудящему уху. Я ощупал его и обнаружил, что лишился если не половины, то мочки точно. Но в том месте, откуда, по идее, должна хлестать кровища, на ощупь оказалась лишь обожжённая рана. Кровотечение прекратилось довольно быстро и только тупая боль напоминала о том, какой я везунчик. На пару-тройку сантиметров правее — и через глаз энергетический гарпун вышел бы прямо из затылка. И что произошло бы с этим миром дальше, я никогда бы не узнал.

— Главное — перетерпеть, — уже чёрт его знает в какой раз прошептал я эту мантру. Я знал, что аниранский организм справится. Кровь свернётся, рана затянется. Надо только взять под контроль эмоции и выдержать боль.

Но если со вторым я уже научился справляться, то эмоции пока бушевали. Должно пройти время, прежде чем я перестану себя обвинять в этом грехе. Осознание, что я сделал ребёнка сиротой, давило на грудь в килограммовом эквиваленте.

Сделав тяжёлый вдох, я подошёл к женщине. Ей досталась мгновенная, практически безболезненная смерть. Она лежала на полу, уставившись невидящими глазами в пустоту. Поэтому её глаза пришлось закрыть мне.