Поняла? Не слышу?!

— Поняла…

— Иди, морду умой, бикса вагонная.

Катька глянула зло, подставила лицо под струю воды…

— А ты чего застыла? Пацаны ждут! Живо разделась — и под душ! Шампунь возьми!

Вот дите на мою голову…

Я запустила душ, стояла, закрыв глаза… Не знаю почему, или устала, или что, но на меня напало какое-то отупение… Как баба Маня умерла, я сделалась ко всему равнодушной. Тут еще этот переезд измотал… Нет, я воспринимала происходящее, но словно со стороны, так, будто это происходило не со мной, или со мной, но не наяву, а во сне, и стоит только захотеть, и сон прекратится. И знаешь, что происходит у меня всегда, как только ситуация становится тягостной или я ее не понимаю…

Шампунь действительно был классный. Это теперь всякий «Джонсон и Джонсон» заботится о вашем здоровье с неотвратимостью механического молота и круглые сутки; тогда, кроме мыла «Земляничного», достать ничего было нельзя, а в доме малютки — и подавно.

Внезапно дверь открылась, на пороге вырос парень.

— Ух ты! — уставился он на меня. Покраснев до корней волос, я успела прикрыться руками и повернуться спиной. — Хватит плескаться, пацаны заждались… — хрипло произнес он, добавив:

— А эта новенькая — вообще… С такими ногами — каблуков не надо…

— Вали отсюда, Кулик! — прикрикнула на него Светка.

— Чего — вали? Говорю же — пацаны уже скучают. Она же не чукча, чтобы ее целый час отмывать… Чего Буне передать?

— Бонжур! Скажи — через десять минут будем. В полном блеске.

— Слушай, Артюх, ты посмотри на эту кралю! — произнесла Медвинская. Лицо она умыла и выглядела не только не битой, но даже и не обиженной на соседку. — Красная как маков цвет! Слушай, детка, ты чего, с пацанами никогда не?..

Я смотрела ей в глаза и молчала, покраснев еще больше.

— Ну сейчас потеха будет! Целочка она у нас! Видно, в доме ребенка действительно малютки одни: откупорить некому было! — расхохоталась Катька, а я вдруг почувствовала какую-то глухую злость… Вернее, не злость, а знаешь… Это когда кошке что-то не нравится, она мурчит, но по-другому… И взгляд у нее меняется…

Я вышла из-под душа, вытерлась, и не тем вафельным застиранным полотнищем, что мне кастелянша дала, а нормальным мягким махровым полотенцем. Надела сорочку, платье, потянулась за трусиками…

Катька выхватила их у меня быстрым движением, усмехнулась:

— Ни к чему… Мы веселиться идем.

— Отдай! — Я выхватила у нее трусы и быстро надела.

— Тоже мне недотрога, — зло прищурилась Медвинская. — Все равно снимать придется!

— Мне что же… — начала я.

— Вопросов поменьше задавай, новенькая, — неожиданно резко ответила за нее Светка Артюх. — У нас все по согласию. А будешь артачиться, пойдешь к холопкам.

Вот их никто ни о чем не спрашивает. Когда, с кем и сколько! Усекла? Пошли!

Я хотела ответить, но сдержалась… А сама чувствую, будто что-то растет во мне, темное, недоброе… Сама себя такую не люблю и даже… Даже боюсь немного… И приходится напрягать всю волю, чтобы это не выпустить пшиком, базарной вспышкой… Не знаю, откуда это у меня. Наверное, подруга Сергеева права: гены.

Мы прошли по освещенному единственной сороковаткой коридору, остановились.

Дверь, на ней табличка: «Комната отдыха». Слышно было, как магнитофон играет.

Катька Медвинская улыбнулась во все тридцать два зуба, распахнула дверь, произнесла голосом ярмарачного зазывалы:

— Пра-а-ашу! Впервые на сце-э-э-не! — и толкнула меня в спину.

Свет после тусклого коридора ослепил. Я зажмурилась. Открыла глаза. Парни сидели полукругом в креслах. На низеньком хохломском столике перед диваном и креслами были расставлены вино, водка, закуска; вкусно пахло жареным мясом. Внезапно я почувствовала, как голодна: привезли меня после ужина, и никто покормить не удосужился. Да и в пути перебивались какими-то пирожками с непонятной начинкой.

Все парни были старше меня, их было семеро. В глазах — любопытство и предвкушение… Рядом сидели четверо девчонок, разряженные и накрашенные. Как я поняла, это и были центровые.

— Вот это ку-у-у-кла… — произнес угловато стриженный парниша. Вернее, стрижка у него была короткая, под машинку; тогда не было еще повальной моды на бритоголовых, и так коротко стригли только в казенных домах: детских, интернатах, дурках… Ну да, шишковатая голова, неровная какая-то, а лицо…

Представь: тяжелая четырехугольная челюсть, резко обозначенные скулы и надбровные дуги… Он вообще был как квадрат: квадратные плечи, квадратные кулаки. И похож вовсе не на подростка, а на маленького мужичка, взрослого и очень злого. И взгляд… Такой взгляд бывает у изрядно пьяных и у отморозков, злых на весь мир…