Хатаму и в самом деле хотелось быстрее разгрузить осла.

«Как он заботится о моем отце, — думала между тем Кутлугой, — если бы мне досталась хотя бы часть его заботливости и любви… бывают же такие люди: делают добро другим и сами же наслаждаются этим. Оказывается, бог дал ему широкое и доброе сердце. Мой Хатамджан и добр и благодетелен, таким женихом, таким возлюбленным можно было бы гордиться. Этот юноша достоин любви…»

Даже думая про себя, Кутлугой краснела от своих мыслей, как если бы говорила вслух, а ее кто-нибудь подслушал. В смущении, стыдясь сама себя, она быстро прошла на террасу, села к ткацкому станку и стала торопливо работать.

Между тем, тетя Айбадак подошла к Хатаму и, здороваясь с ним, словно родная мать похлопала его по плечу.

— Ну как, прошла твоя голова? Видать, этот сумасшедший как следует огрел тебя палкой.

— Ничего, голова уже не болит. Как ваше здоровье, тетушка?

— Слава аллаху, пока не в земле, а на земле и то — слава аллаху.

Хатам впервые услышал это выражение: «Не в земле, а на земле» — и задумался над ним. Что хотела сказать этим тетушка Айбадак? Понятно, что живой человек ходит по земле, а покойника зарывают в землю, но не имеет ли выражение тетушки особого смысла. Мол, погляди на меня и решай сам: только с виду я живая или в действительности. Как видно, тетушка Айбадак зоркая, умная женщина и все понимает. Слово от слова отличается. Говорят в народе, что слову может быть тридцать две разных цены…

Айбадак жестом пригласила Хатама к угощению. Джаббаркул ввел дорогого гостя через узкую одностворчатую дверь в жилую комнату. Первое, что бросилось Хатаму в глаза — над абризом [60] , около двери, два кувшина, большой и маленький, оба со сломанными носиками. Хатам потянулся было сам к кумгану [61] , но старик проворно опередил его и, схватив кумган, стал наливать из него воду в маленький. Тут на пороге появился Султанмурад. Он попросил у отца кумган, желая лично услужить гостю. Джаббаркул, отдав кумган, уступил мальчику эту честь, сказав:

— Не надо расхолаживать стремления молодых услужить старшим.

Хатам умылся и вытерся поясным платком. После этого все перешли из нижней части жилья в почетную, верхнюю часть. Тут было пусто. Поверх соломы постлана латаная-перелатанная кошма, а также овчина. Сандал, обогревавший жилье зимой, еще не убран. Старик усадил юношу на почетное место возле сандала.

— Дай нам бог благоденствия и здоровья. — Провел по лицу в знак молитвы и обратился к гостю:

— Мы рады, что пришел к нам Хатамджан. Теперь не будет в нашем доме беды и горя.

Разостлали дастархан, положили на него две тонкие лепешки и немного урюка и джиды. Хозяин налил чай из чайника в пиалу, а потом обратно из пиалы в чайник, разломал лепешки, подал гостю в руки пиалу с чаем, заклепанную свинцом в нескольких местах и с обкрошенными краями.

— Бедное у нас угощение, да все свое, не стесняйся, сынок.

— Труд дехканина — драгоценный труд. И ничто не может сравниться с тем, что выращено своими руками, на своей земле.

— Объедки, летом выбрасываемые на помойку, зимой годятся в пищу. А то, что мы насушили летом, теперь наша основная еда. Если бы аллах не поселил нас, нуратинских рабов своих, в безводной, безжалостной пустыне, счастливее нас не было бы никого на земле. Земли без воды, все равно что тело без души. И земли без воды и тело без души мертвы, сынок. И посеявший и пасущий смотрят на небо, находясь в тяжелой зависимости от него. Земли тут вдоволь, было бы желание обработать ее и засеять. Но быть земледельцем в нуратинской степи, значит, каждый год рисковать, испытывать судьбу и счастье. Пашешь землю — надеешься, а что будет, не знаешь. В благословенный аллахом год соберешь урожай, а в тот год, когда аллах гневается, все труды пропадают напрасно. Погибают и затраченные тобой труды и затраченные на посев семена.

Хатам проговорил, чтобы взбодрить старика.

— Бог даст, весна в этом году будет благоприятной и лето выдастся хорошим, амбар ваш наполнится зерном и заживете вы, не зная забот.

— Даст бог, и мы на это надеемся. Когда за дело берется йигит, которому бог помогает совершать добрые поступки, всякий шаг его оборачивается благодеянием. Люди изумлены твоим поступком в мечети имама Хасана, имама Хусана. Если бы ты не загородил тогда своей грудью, а вернее своей головой Додхудая, он сейчас был бы уже покойником. По правде говоря, он и так уж живой мертвец. Ни божьего гнева, ни наказанья, наверное, не бывает хуже и страшнее, сынок. Говорят, он взял в служанки молоденькую сиротку. Говорят, что он при ее помощи и у нее на глазах отправляет даже свою нужду. Каково? А ты получил по голове из-за этого существа. Да пусть бы он сдох! Уж не знаю, чем он угодил аллаху, если спасся от смерти.

Сочувственные слова старика о Турсунташ разбередили сердечную рану Хатама… Он хотел было заговорить о девушке, но от какого-то стыдливого чувства замолчал.

Налив в пиалу чаю и передавая Хатаму, старик говорил:

— Вот так-то, сын мой. От Додхудая хорошего не жди. Жизнь твоя пропадет попусту. Будь проклята эта вечная нужда! Она и меня привязала к нему. Я хоть без веревки, а на привязи, сын мой… От этих разговоров нет пользы ни на грош. Угощайся. Джида полезна как лекарство. Говорят, она очень целебна, ешь же, угощайся.

— Спасибо, верные слова. Когда у детей корь, то поят их отваром джиды. Это, значит, она и вправду целебна.

— Кроме целебности она очень сытна. Не напрасно ее называют хлебной джидой.

Положив одну джиду в рот, Хатам стал ее сосать, отпил чаю из пиалы, задумался: «Хумор погибла во цвете лет. Джаббаркул — бедняк, Турсунташ несчастна. И везде — Додхудай! Мне надо скорее вернуть ему осла. Что там с Турсунташ? Поспешу же».

Хатам обратился к старику:

— Атаджан, успокоение души — семена наши готовы, теперь остается поскорее посеять их. Каковы ваши расчеты?