— Да какие могут быть расчеты, сын мой. Ведь у меня нет пары волов, чтобы я мог в мгновение ока вспахать землю. Поддерживает меня все та же животина, которую ты спас от смерти… Что поделать, с плачем и мольбами, царапая землю, думаю, справимся вместе с Султанмурадом…

— А что, если мы запряжем вместе с вашей животиной осла Додхудая и вспашем землю?

— О… Мед тебе на язык, что может быть лучше этого!

— Так и сделаем, атаджан! Время не терпит! Ночь светла, словно день, по пути я видел поля. Как раз впору пахать. Неужели за ночь не высеем полмешка пшеницы?

— Зачем такая спешка, сынок? Эту ночь погости у нас. Отдохни. И на рассвете, думаю, работа от нас не убежит.

— Пока колеблющийся колеблется, рискующий возводит дом, оказывается. Есть у вас плуг да борона?

— Есть, сынок, есть.

— Погрузим плуг и борону на двух ослов и сейчас же отправимся на пашню. Приходит старый человек — к угощению, приходит молодой человек — к работе. Скорее читайте молитву, благодарите аллаха.

Джаббаркул-ата невольно проговорил «Аминь!», а потом позвал: «Султанмурад, где ты? Собирайся быстрее, сынок. Кажется, плуг и борона наготове у тебя? Где они?»

Султанмурад никогда не заставлял отца что-нибудь повторять дважды. Он в один миг очутился под навесом, где лежали орудия пахоты. Айбадак удивилась, заметив суету на дворе, и спросила у мужа:

— Что случилось, что за беспокойство среди ночи?

— Это не мы, это мир такой беспокойный, — ответил Джаббаркул. — Оказывается, Хатам привез нам пшеницы на семена. Но ведь говорят же: не оставляй сегодняшних дел на завтра, да и время такое, что дорог каждый час. С весенним севом медлить нельзя.

Пока Султанмурад вытаскивал из-под навеса плуг и борону, Айбадак успела еще раз подумать про юношу: «Вот бы такого жениха нашей дочке. Да, этот юноша достоин мечты. Полюбился он моему старику, хоть бы полюбился и нашей дочери».

Кутлугой в это время все еще сидела за станком и ткала шалчу [62] . Но мысли ее тоже были заняты Хатамом. Она не знала, выйти ли ей во двор попрощаться с юношей. С одной стороны, ей очень хотелось выйти и, казалось ей, отец одобрил бы этот ее поступок, с другой стороны, — думала девушка, — это ведь совсем чужой нам йигит, а тем более мне. Ведь никогда мы не разговаривали друг с другом, не сближались, как же я к нему выйду? Но вдруг отец снова будет меня ругать, что не вышла, не попрощалась?

Кутлугой работала на станке проворнее, чем мать. Под ее ловкими руками равномерно подпрыгивал челнок и пряжа превращалась в полосатую синюю шалчу. Руки ее работали, но мысли были далеко от станка.

Странное чувство овладело ею. Так и хотелось ей увидеть Хатама. Вольно, свободно побыть с юношей этой лунной, и таинственно тихой ночью в просторах безлюдной степи, по душам…

Кутлугой днем и ночью, как бы состязаюсь с матерью, ткала шалчу. За месяц они обе успевали наткать шалчи три аршина длиной, полтора шириной. Они отдавали ее Джаббаркулу, он продавал материю и на вырученные деньги покупал шерсти. Немного денег от выручки он каждый раз оставлял на продукты. Взвалив и шерсть и продукты на осла, возвращался домой.

Дома шерсть раскладывали на овчине, трепали ее тонкими палками, размягчали, затем пряли, красили и тогда уж ткали. Раз в неделю они могли позволить себе горячую еду, в остальные дни перебивались кое-как на лепешках и чае. И все же радовались, что худо ли, бедно ли прожили еще один божий день.

Мигали в небе редкие-звезды, когда Джаббаркул, Хатам и Султанмурад, погрузив на ослов пшеницу, плуг и борону, отправились в поле. И вблизи и вдалеке слышался лай собак. Джаббаркул беззвучно шептал молитву: «Боже милостивый, пошли удачу всем людям на земле и мне, горемычному, тоже…»

Домашняя дума в дорогу не годится, так же, как и домашний счет для базара. Надеялись быстро и распахать землю и посеять пшеницу, а растянулось на сутки. Только на другой день к полуночи закончили они свой сев. Хатам заторопился, и без этого он задержал, не возвратил вовремя чужого осла. Джаббаркул-ата отговаривал его от ночной дороги, но юноша и слышать не хотел, настоял на своем, извинился, поехал.

— Ну, коли так, — напутствовал его старик, — счастливого тебе пути, да будет аллах твоим спутником, сын мой.

— До свидания, акаджан, — подошел и Султанмурад, — когда же опять придете к нам?

— Теперь, когда поспеет пшеница, — засмеялся Хатам, — вместе будем убирать и молотить ее. Хорошо?

— Хорошо, акаджан, — несколько растерянно и опечаленно отозвался Султанмурад.

— Скажи не «хорошо», а «бог даст», — поправил отец мальчика. Скажи: «Дай бог, чтобы сбылись ваши слова».

— Дай бог, чтобы сбылись ваши слова, — повторил мальчик.

Окончательно попрощавшись, Хатам отправился в путь. Осел был измучен работой, поэтому юноша не стал садиться на него, побрел сзади. Из-за горизонта выплыла полная луна. Она как будто только и ждала минуты и вышла, чтобы освещать дорогу Хатаму. Но уж зато и светила! Выливала весь свой свет под ноги бедному юноше.