На этот раз он просидел всего лишь минут двадцать, после чего выдал:

— Я знаю, что ты не спишь, можешь не притворяться.

Невольно крякнула.

— Не тебе говорить про притворство, — на самом деле я не планировала скандалить, по крайней мере сейчас, когда на ноги даже встать не могла без посторонней помощи. Говорить было больно и трудно, всё время хотелось кашлять, но я всё же решила, что это не так уже важно в сравнении с тем, что он натворил.

— Ты права, — без всякой бравады согласился он.

Мы ещё немного помолчали, пока не спросила о главном:

— Егор… он твой?

Вопрос прозвучал странно, и если честно, то у Нечаева были все шансы вывернуться, но он ими не воспользовался, устало проведя рукой по шее и поставив точку во всей этой истории длиною в шестнадцать лет:

— Мой.

Наверное, я всё же на что-то надеялась. Например, что Нечаев зайдётся смехом и скажет, что я выдумщица, обязательно найдя всему правдивое объяснение. Возможно, даже поведает что-нибудь в духе индийских страстей — его подставили и ребёнка ему подкинули, а он, как благородный рыцарь, решил его не бросать. Вот только загвоздка в том, что Илья не походил на рыцаря, и врать мне он, по ходу дела, больше не собирался.

— Понятно, — голосом, полным разочарования, констатировала я.

Муж встрепенулся, едва не подпрыгнув в кресле:

— Что тебе понятно?!

Звучало грубо. И я скривилась, не в силах сдержать своих эмоций.

А Илюха нервно захохотал, запрокинув голову к потолку. Мне даже в какой-то момент показалось, что он попросту двинулся крышей на почве случившегося. Но это было бы слишком легко. Нечаев быстро взял себя в руки и, резко подавшись вперёд… коснулся моего плеча. Я не ожидала этого и — то ли от испуга, то ли от отвращения — дёрнулась вбок, пресекая прикосновение. Рёбра и грудина тут же отозвались болью. На глазах выступили слёзы, но я была рада ей. Лучше чувствовать боль физическую, чем… всё остальное.

Впрочем, он растолковал всё верно и больше не предпринимал попыток до меня дотронуться.

— Ты ничего не знаешь, — отводя взгляд, проговорил муж.

— Твоими стараниями, — напомнила я. — Но даже моих знаний достаточно, чтобы понять, какой же ты… мудак.

Рот двигался сам, на автомате выдавая слова, фразы, звуки… Мне всё чудилось, что это не я сейчас разговариваю с человеком, которого когда-то любила больше жизни. От меня там было только тело — израненное, потрёпанное, беспомощное. А мой дух… Мой дух был сильнее всего этого. И именно в этот момент я наконец-то решила: а какого, собственно, хрена?!

В последнее время моё желание жить неумолимо стремилось к нулю. А тут… злость на мужа вдруг заставила что-то в душе сместиться с мёртвой точки. Не скажу, что жизненная энергия прямо-таки забурлила во мне, но где-то на горизонте замаячил если не рассвет, то хотя бы его предвестники.

— Мудак, — не стал спорить Илья, — но всё далеко не так, как ты это видишь.

— Да? — выразительно изогнула я бровь. — Это легко определить. Ты спал с ней?

Он замер, будто окаменев. Нервно задёргались желваки, реагируя на с силой сжатые челюсти.

Реакция получилась более чем красноречивой. Я до последнего надеялась, что соврёт… Как если бы это было показателем того, что ему не всё равно.

Но Илья решил не оставлять нам шансов, шепнув:

— Да.

Теперь настала моя очередь нервно смеяться. Только мне, в отличие от супруга, каждый звук давался с неимоверным трудом.

— Что, собственно, и требовалось доказать.

Мои слова прозвучали как приговор. Илья мотнул головой и… сорвался со стула, вдруг упав на колени перед кроватью. И если вы вдруг решили, что он, каясь, решил так грехи свои замолить, то вы сильно ошиблись.

Нечаев уткнулся лбом в край кровати. Я же предприняла ещё одну попытку отодвинуться подальше, муж на это никак не отреагировал, чего не скажешь о моих рёбрах.

Атмосфера между нами потяжелела и стала какой-то… вязкой. Дыхание давалось с трудом, и дело тут было не в ранах.

— Я не знаю, как всё объяснить, — наконец-то нарушил он молчание. — Понимаешь, всё одновременно так… и не так.

На меня не смотрел, говоря куда-то вниз. При этом я видела — по его спине и побелевшим пальцам, вцепившимся в край кровати, — что он весь был натянут, как тетива лука.

— Есть вещи, которые просто нельзя оправдать.

— Я не хочу оправдываться…

— Тогда чего ты хочешь?! — мой голос сорвался, демонстрируя нотки истеричности. Не получилось у меня сохранить спокойствие.

Муж медленно поднял на меня голову, и я заглянула в его глаза. Слёз в них не было, но по взгляду было всё равно понятно, что он ни разу не в порядке, словно проживал свою собственную агонию.

— Чего я хочу? — хрипло повторил он. — Чего я хочу? Чтобы всё было хорошо…

Звучало смешно. О чём я ему и сказала: