Шрифт:
Мама тогда тоже испугалась, но смогла и поздороваться, и пригласить гостя. Она поняла, кто это.
Может, по татуировкам, которыми было покрыто лицо гостя.
Может, по бериллу, размером с куриное яйцо, который висел у него на груди.
Может, по змее, которая обвивалась под рубашкой вокруг запястья шамана…
Лоуренсио так и не знал, что сказал Адэхи отцу, что сказал матери. Но шаман остался в их доме.
И – всё.
На Феолу стало невозможно как-либо повлиять. Она говорила и делала, что пожелает. Сам шаман мог драть ее за уши, но если Лоуренсио хотел приблизиться к сестре…
Нереально. И точка.
Хотя… зачем ему нужна была эта малявка? Росла она себе – и росла. А вот когда она начала лезть не в свое дело…
Вот как вчера!
Он едва со стыда не сгорел перед Анхелем, хорошо еще, друг все понял…
А это что такое?
Лоуренсио взял с подноса небольшой белый конверт.
Синьёр, вы сваими гонками убили чиловека.
Есле не хатите, чтобы об этом все узнали, с вас сто монет золотом.
Отдадете хозяену таверны «Рыжая крыса». Скажите – для Крыса, он мине пиредаст.
Или я всем раскажу, как звали биднягу, каторого вы сбили на мобиле.
Крыс.Сначала Лоуренсио даже не понял смысла письма.
Потом оскорбился, что его назвали сеньором.
И только потом…
Ударило осознание. Жестко, резко, остро…
Да, гонки.
И ночь, и улицы города, и эйфория, и удар о мобиль… и кровь. И Анхель говорил, что никто никого не убил? Или…
Лоуренсио сжал гадкую бумажку в кулаке так, что едва не порвал.
Нет-нет, он подождет, он не станет паниковать, он…
Вот придет Анхель, и они обсудят эту ситуацию.
Сначала Мерседес хотела устроить бабушке и деду скандал.
Окажись они вот прямо рядом-рядом, она бы так и поступила.
А чего они?!
Это ее папа и мама! То есть папа… слезы потекли самопроизвольно. Закапали на воротничок платья… папочка. Как страшно осознавать вот это слово – навсегда.
И что тебя – нет!
Впрочем, в семнадцать лет смерть осознается плохо, даже своя. Поэтому Мерседес долго не плакала.
Маму она не потеряет! Не даст! Не позволит!!!
Итак, что именно она может сделать?
Во-первых, подумать, кому и зачем она понадобилась. Не мама, нет. Именно сама Мерседес.
Во-вторых, подготовить с девочками ловушку на похитителя. А что? Феола не ставила себе цели захватить кого-то. Но она наверняка сможет. А там уж…
Они расспросят негодяев и все разузнают!
В-третьих, поговорить со следователем.
Ага… ровно через десять минут благие намерения были смыты, как вода в известной белой фаянсовой емкости. Когда бабушка подняла брови привычным жестом.
– Мерседес, ты плакала? Так и знала, не надо было тебя отпускать.
– А у меня нет поводов плакать? – мягко уточнила внучка.
Идана Мерседес на секунду стушевалась. И тут же получила еще раз.
– Бабушка, я понимаю, что меня не стоит принимать в расчет, что со мной можно не считаться, но… те же газеты? Сколько ты собиралась скрывать от меня правду?
– Подруги сказали? – мрачно уточнила бабушка.
– Сказали. И?..
Идана Мерседес потерла лицо руками, безжалостно смазывая косметику. И плевать на нее три раза.
– Сегодня бы и сказала. Еще до разговора со следователем. Просто тебе хотелось к подругам, и я решила не расстраивать тебя раньше времени. Похищение – это явно не просто так. Это должно быть взаимосвязано…
Мерседес кивнула.
Должно. Осталось понять, как именно оно взаимосвязано. Зачем кому-то нужна именно она? Будь жив отец, Мерседес бы подумала про выкуп. Но бабушка и дед… нет, вряд ли. У них просто нет столько денег. Но что тогда?
Нет, не понять…
– Я поговорю со следователем. В этой ситуации обязательно надо разобраться.
По лицу Иданы скользнула одна-единственная слезинка.
– Мне так хотелось, чтобы в твоем детстве не было этой грязи…
– Мое детство кончилось той ночью, когда убили моего отца, – жестко ответила Мерседес. – И мне уже семнадцать. Я пойду к себе. И жду следователя.
Не то чтобы Тересе очень хотелось общаться с кузеном Пабло. Он старше, он дурак и задавака. Все детство он дергал девушку за волосы, а последнее время вообще распоясался, и норовил ущипнуть пониже спины.