Он знает, что зашел слишком далеко. Я поднимаю Эмили с дивана и зарываюсь лицом в ее холодную пластмассовую шею. Все вокруг меня рушится.

— Почему ты сегодня такой ужасный?

Я не смотрю в его сторону, только слышу, как дверь открывается.

— Я разузнаю про Тессу Шарп, хорошо? Так и быть, сделаю это для тебя. Только, пожалуйста, перестань морочить мне голову с переменой имени. Позвоню через несколько дней.

— А что мне делать пока?

— Иди на работу и встраивайся, — он с отвращением смотрит на Эмили. — И перестань, наконец, всем врать.

Я достаю из-под панциря бронзовой черепашки, стоящей на журнальном столике, несколько мятных леденцов и протягиваю их Скантсу.

— Погрызи перед совещанием. От тебя разит.

Все утро слова Скантса чирикают в моей голове, как пташки, пытающиеся разбудить Золушку. Ты должна сосредоточиться на Джоан и забыть обо всех остальных ролях. Полностью погрузись в Джоан, пока не забудешь все остальное.

Родилась в Ливерпуле двадцать девять лет назад.

Три брата. Один в Брисбене. Системный аналитик. Другой в Дубае, и еще один — адвокату в Йорке. Родители погибли на Крите десять лет назад. Стивен и… Ну вот, я не могу даже запомнить имя моей мнимой матери.

Училась в киношколе, нет, в художественном училище. Бросила. Провела год в Индии. Работала в приюте где-то там еще. Вернулась обратно, но снова хочу путешествовать, поэтому коплю деньги, работая в «Лалике».

И все это совершеннейшая ложь, абсолютно несравнимая с теми невинными сказками, которые я рассказываю незнакомцам. Ну, говорю в парикмахерской о своем красавце муже и детях людям, которых больше никогда не увижу. Ну, рассказываю продавцу пончиков о моих несуществующих романах. Но это — как в игре «Хочешь — верь, хочешь — не верь», в которую мы любили играть с Фой. А тут ведь речь идет о моем свидетельстве о рождении, паспорте, работе. Меня тошнит от всего этого с тех самых пор, как я стала Мелани Смит, которая работала в «Макдоналдсе», чья сестра жила в Бернли, а родители уехали за границу. Я так больше не могу. Джоан Хейнс навевает на меня тоску, постоянно напоминая, кем мне не позволено быть:

Алисой Клементиной Кемп.

Моими родителями были Дэниел Кемп и Фэй Эллис, любившие друг друга с самого детства. Дэнни был строителем, а Фэй — учительницей. Роды продолжались семнадцать часов и завершились кесаревым сечением в 5:46 утра в сочельник. Отец держал меня на руках, и они обсуждали мое имя. С первым определились быстро, а вторым хотели как-то намекнуть на Рождество. Отец при упоминании Рождества всегда вспоминал запах свеже-очищенных клементинов. Не успел он поделиться этой мыслью с матерью, как она замолчала. Врачи сказали, что произошло кровоизлияние — в матке остался кусок плаценты. По словам коронера это «была непростительная небрежность, которая дорого обошлась семье». Началась шумиха в прессе. Отец получил компенсацию и употребил ее на то, чтобы купить дом в Бристоле на Смит-роуд, поближе к стадиону, где играла его любимая команда.

Он воспитывал меня один. Женщины не задерживались с ним подолгу, потому что на него нельзя было положиться. По той же причине ему не везло с работой. Ему частенько становилось грустно. А когда ему становилось грустно, он был готов рисковать всем. Так все и началось.

Как можно забыть про кирпичики, из которых ты построен? Как можно смотреть на себя в зеркало, а видеть кого-то другого? Я могу на время надеть на себя личину Энн, Клер, Мелани или кого-нибудь еще, но не могу ничего забыть. Тогда я перестану быть собой — Алисой Клементиной Кемп.

Прикладываю все усилия, но работать сегодня дьявольски трудно. Мои коллеги нашли новый способ досадить мне — вместо того чтобы смеяться надо мной или шушукаться за спиной, меня теперь полностью игнорируют. Тревор, правда, ответил на мои вопросы о том, где моя тележка и с какого этажа начинать, но большую часть времени я чувствую себя словно человек-невидимка. С таким же успехом я могла бы быть и Тессой Шарп.

— Пока, — говорю я, просунув голову в дверь подсобки, закончив смену в 14:00, но в мою сторону никто даже не смотрит.

На улице льет проливной дождь. Перехожу через дорогу, роясь в сумке в поисках складного зонтика и денег, чтобы купить пончиков, но фургон уже закрыт. Приближаюсь к своей квартире и вижу фигуру в блестящей зеленой куртке с поднятым капюшоном, вглядывающуюся в мой двор. Одна рука на моей калитке, другой рукой незнакомец достает из кармана телефон, проверяет что-то на экране и снова убирает его в карман. Он явно кого-то поджидает. Мне нельзя идти домой.

Возвращаюсь к игровым автоматам и замечаю играющего в баскетбол Мэтью. На шее у него болтается несколько связок выигранных купонов.