— Твоя дочь, — возразила она. — И будет еще больнее, когда ты поймешь, что во мне только душа девочки, которой так долго отказывали в счастье.

— Ты — не моя дочь.

И впервые в жизни она поняла, что и не хотела ею быть. Зачем, если он не мог смотреть на нее, какими бы ни были их различия, и все еще видеть девочку, которую любил? Он не нужен был в ее жизни.

Ирен могла попрощаться, и они оба станут счастливее.

— Отец, — сказала она, садясь на кровати. Она свесила ноги с края и уперлась в колени локтями. — Ты не должен делать это.

— Священник говорил, что ты будешь молить о прощении или пощаде.

— Я не прошу о пощаде. Я прошу не делать этот выбор, чтобы много лет спустя, когда ты не увидишь, как растет мой ребенок, когда не будешь знать, где твоя дочь и жива ли она, ты не вспоминал свое решение с сожалением.

— Если ты выбрала такой путь, то я не пожалею, что прогнал тебя, — ответил он.

Боже, это терзало ее душу. Она не могла поверить, что мужчина, давший ей жизнь, помогавший матери при родах, мог смотреть на нее так, словно она не была человеком.

Слезы собрались в уголках ее глаз, но она не давала им пролиться.

— Жаль. Ты — мой отец. Ты не должен прогонять детей только от того, что считаешь их другими.

— Ты не другая, Ирен, — он потянулся к ее ладоням, но опустил руки в последний миг. Пустыми. — С тобой что-то не так, и я хочу это исправить.

Слеза покатилась по ее щеке, но она улыбалась, качая головой и отказываясь верить его словам.

— Разве ты не видишь? Только ты думаешь, что со мной что-то не так.

— Многие считают тебя ненормальной.

— Я не хочу, чтобы ты их слушал, папа, — еще слеза покатилась по ее щеке. — Я просто хочу быть собой и не стыдиться этого.

Ее слова достучались до него, потому что его глаза расширились, и он отклонился от нее.

— Я не могу принять тебя такой, Ирен.

Настал тот миг? Она могла объяснить ему, что не была монстром? Она не была одержима. Ее душа была прежней, той девочкой, которую он растил и поднимал, когда она падала на коленки. То, что она была такой, видела мертвых, приняла татуировки и изменения в мире, не делало ее монстром.

И когда отец посмотрел на нее, она увидела его. Папу, который ловил с ней светлячков в ночи. Папу, который давал ей конфету, когда мама не смотрела, подмигивая за столом. Он еще был там, подавленный годами страха.

Страха из-за различий. Из-за того, каким станет мир, если что-то изменится. Страха, что его девочка будет не такой, как он думал.

— Пап, — прошептала она, протягивая руку.

Голос прогудел с порога — тот, что звучал в ее кошмарах — и она сжалась.

— Я же говорил вам не оставаться с ней наедине?

Пастор Харрис, который хотел изгнать из нее демона и пытался уже много раз. Он стоял на пороге, выглядя как мужчина, приглашенный на званый ужин.

Но он был не таким. Она знала, что под выглаженным костюмом прятался монстр. Он хотел видеть ее боль, потому что она уже много раз перехитрила его.

Ирен скрипнула зубами и хмуро посмотрела на него.

— Почему?

Он улыбнулся в ответ.

— Потому что демон в тебе попытается убедить его не делать то, что мы задумали. Он хочет оставаться в тебе, милая. Мы не можем слушать яд, что он испускает между клыков и раздвоенного языка.

— Я не одержима, — рявкнула она, словно ударила хлыстом, надеясь, что они попадут по его лицу.

Ему было все равно. Его улыбка стала хищной, и он посмотрел на ее отца.

— Пора. Чем дольше мы ждем, тем сильнее демон вонзает в нее когти.

Казалось, кто-то накрыл голову отца одеялом, и мужчина, которого она узнала, пропал. Он встал и протянул ей руку.

— Идем, Ирен.

— Папочка, нет, — прошептала она, качая головой.

— Так лучше для тебя.

Они смотрели на нее, и она знала, что не одолеет их. Она могла кричать и царапаться, сколько хотела. Она не победит.

Она хотя бы могла сохранить достоинство. Ирен проигнорировала руку отца и встала с кровати сама. Она расправила плечи, подняла голову выше и решила молчать.

До самого конца.