А у него было самое приблизительное представление о направлении. Хом Полыни не значился на официальных, для широкого круга, картах. Не было его и в путевом коробе. Лин же планировал уйти как можно дальше от Башни и не наследить за собой. То, что Гаер кинется в погоню, не вызывало сомнений. Ему нужно было успеть отгрести так далеко и так быстро, чтобы даже вездесущий брат не сразу нашел.

Ему нужно было выиграть пространство для дальнейшего маневрирования. Успеть. Не опоздать.

На Хом Равенна, второстепенный порт-акцептор, они практически упали. Серебрянка дотянула на последнем дыхании. Лин, недолго думая, внес ложные данные на доску регистрации. Глубже надвинув капюшон, косясь на проходящих соседей по ярусной швартовке, набил в гостеприимном черном зеркале куба сбора данных — Волоха, Еремия. Вязь сурдо с шорохом осыпалась с экрана серебристой пылью, информация и оплата были приняты и зачислены.

Первый выдохнул. Еще раз окинул взглядом порт — традиционной воронкообразной формы, раструбом вверх, кишмя кишащий пассажирами, экипажами, людьми в форме и людьми почти без ничего. Как было заведено, на верхних этажах — мотках — останавливались тяжелые метафоры и пассажирские тэшки, на нижних ступенях амфитеатра размещались более легкие веллеры и порожние т-корабеллы. Лин с Серебрянкой удачно нырнули почти на самый последний уровень, затесавшись между веллером с побитыми боками и узкорылой, похожей на облезлую аквариумную рыбку, тэшкой.

Шанти — люди Лута — были шумными, яркими и веселыми.

Пока шел к выходу в город, дважды получил комплимент по заднице, и оба раза не посмел возмутиться, прятал глаза. Надеялся — они здесь мало до вечера. Пока маленькая корабелла спала, набираясь сил, решил прогуляться, благо Хом казался мирным и неопасным, а он впервые выбрался куда-то за пределы Башни один.

Ему было страшно и — до холодного кончика носа — любопытно.

Понимал, что будет привлекать внимание, белой кожей и синими глазами. Сидеть же, забившись куда-то в ночлежку или вовсе не покидать корабеллу, было разумно, но слишком скучно. А Хом… сколько людей он содержал… Они были пестрые, беспорядочные все, смешанные, смешные, легкая мозаичная толпа из разных возрастов и полов. Будто сонм снов. Двигались как и куда хотели. По делу и без дела, смеялись, ругались, молчали, пахли, и у Первого начало ломить виски от обилия цветовых впечатлений.

Столько всего сразу.

Не удивительно и задохнуться.

Кончики пальцев ныли — немедленно перелить всю эту палитру на бумагу, в альбом, прихваченный из Башни. Отправляясь гулять по городу, Оловянный догадался оставить на корабелле сумку, но захватил с собой альбом и карандаш — этого вполне хватало для скорых зарисовок.

Первый бродил без схемы, дурея, глазея по сторонам, замечая все и не замечая ничего вокруг, а потом — услышал и почти сразу увидел.

Музыкант сидел на кайме рассыпчатого водяного бассейна — фонтана — зажав между бедрами диковинный инструмент. Его длинное имя крутилось у Первого на языке, что-то среднее между вилами и фиолетовым, на сурдо...

Звук был живой. Животный. Словно голос, бархатный, глубокий, теплый. Он обволакивал, от него приятно тянуло в животе и сжималось сердце. От него по хребту прокатывались мурашки. Под руками человека рождалась музыка — самая прекрасная, которую только доводилось слышать Лину.

Оловянный забылся, прикрыв глаза.

Красивого в мире за пределами фракталов Эфората оказалось с избытком. Лут — сам по себе — казался вместилищем, шкатулкой диких, самородных огней, игралищем дурных затей и странных созданий, и каждый Хом отличался от другого собственным нравом, врожденной уникальной чертой. Лину скоро прискучил вдоль и поперек исхоженный Пал. Ему хотелось жить — дальше, быстрее, больше.

Пока была такая возможность.

Теперь, оказавшись на свободе, под живым ветром, Первый знал, что не повернет обратно.

Музыка еще играла, еще отзывалась в ушах и в самой середине живота, когда его вежливо потянули за локоть. Первый, оглушенный впечатлениями, растерявший настороженность, обернулся и встретился взглядом с человеком. Успел отметить нездоровье — цвет оплывшего лица, и желтые белки глаз, и едкий ацетоновый запах — прежде чем что-то тонко стрельнуло в голое запястье, и этот же человек заботливо подхватил его.

Музыку выхватили из ушей, краски вылиняли до ознобно-серого.

— Да помогите мне, идиоты, — прошипел незнакомец, и Лин, не выдержав подступившей дурноты, прикрыл глаза.

Всего на миг.

Когда открыл их вновь — вокруг стояла ночь. Объемная, прозрачная, как овощной бульон, разбавленная цветными приправами огня и говора.

Лин двинулся ей навстречу и, отвечая порыву, звякнули цепи браслетов. Руки были растянуты вверх и в стороны, словно крылья бабочки, запястья сжимали железные скрепы на коротких крепких звеньях, а от разноглазой публики юношу отделял стальной сачок клети.

Гомон вокруг стих. Лин мотнул головой, усилием воли разметав оставшуюся муть. Вгляделся. Под браслетом саднило. Должно быть, его ударили коротким разрядом тока. Даже Первые не были резистентны к подобному воздействию…

Застали врасплох… Как стыдно!

Но зачем? Для чего? Разве он кому-то угрожал?

Он стоял в клетке, лишенный одежды и оружия, а клетка стояла на той же площади, где утром летали белые толстые птицы и звучала музыка. Теперь вместо птиц порхали ночные огни, отражаясь в глазах людей — вполне возможно, что тех самых, дневных.