Глядел поверх голов, а человеческое море облизывало его взглядами в ответ.

Клетка была тесной, рассчитанной на одного зверя.

— Почему…— заговорил Первый, обращаясь к людям, но его перебили.

Некто так вдарил по прутьям, что в ушах зазвенело.

Лин быстро повернул голову и вновь увидел того самого человека с больными глазами, горящими особым, полировано-фанатичным блеском. Он не позволил ему сказать. Возможно, даже не предполагал такую возможность.

— Смотрите все! — закричал, сипя от натуги, обращаясь к собравшимся на площади. — Это жалкое создание — Первый! Тот, чье прозвание вы боитесь произносить вслух! Оловянный! Смотрите! Смотрите же! Он такой же как вы, из плоти и крови! Это не чудовище, не механика! Кто он такой, без поддержки своих Машин, без армии, вооруженной плетьми и кинжалами?! Стоит ли их бояться?!

Люди молчали. Некоторые опускали лица, кто-то смотрел с любопытной жадностью, кто-то сочувственно, кто-то злорадовался. Ночные тени качались вместе с толпой, выбрасывали жгутики-ложноножки. Все вместе колыхалось, как масляное пятно.

— Зачем нам терпеть их волю над собой, их, сделанных из белых костей и красного мяса? Нас больше! Мы сильнее! И мы не позволим пасти нас, как тупой скот!

— Это не так, — сказал Лин.

Оратор как раз переводил дух, и тихие слова Первого прозвучали громче надсадного крика.

Его не учили, ему не разрешали говорить, но молчать он не мог.

— Мы вовсе не пасем вас. Мы вас защищаем.

— Интере-е-есно, — мужчина оскалился до коренных зубов, со свистом вобрал воздух,— и от кого это?

— Оскуро, — просто ответил Первый.

По толпе прошла рябь — движение, волнение, почти синхронный шаг назад.

— Оскуро? Ос-ку-ро? — мужчина повторил прозвание насмешливо, нарочито громко, с вызовом. Щека у него дергалась, брови блестели каплями пота. — Ты, Первый, говоришь, что ваше племя защищает нас от Оскуро?

— Да.

— Нет! — он обернулся к людям. — Кто из вас, из ваших знакомых, близких, предков хоть раз видел Оскуро? А? Никто? Никто! Так я скажу вам, в чем дело. Это пугалка для легковерных, ложное знание, внедренное в головы поколениям! Увертка, призванная оправдать монополию белобрысых тварей на Лут! Никаких Оскуро не было и нет, это сказка, выдуманная Оловянными для того, чтобы держать в узде страха свой скот! Нас! Но мы не ваша домашняя скотина, мы…

— Люди, — без хитрости и жалости заключил Лин, — просто люди, оттого вы не можете их видеть. Они бы убили вас.

— Замолчи!

Мужчина, задыхаясь в кашле, просунул руку в клеть, целясь заостренным железом, и пальцы Первого поймали орудие. Лин закрутил железную палку, словно вентиль, так, что мужчина взвыл, опережая сдержанный хруст ломающейся кости. Синеглазый без сантиментов рванул палку к себе — человек приложился лбом о прутья, и обмяк.

— Ну, — Лин не узнал своего голоса, обтекаемого и мертвого, словно тело Иглы-Машины. — Кто-нибудь еще желает высказаться?

Желающих не нашлось.

***

Нил отдыхал. Перебирал струны виолончели, как волосы любовницы, трепетно и нежно.

В углу полутемной кофейни он был один, плюс занятная муха, упорно топящаяся в раскисшей горке льда в стакане. Какая дурость, умирать в столь совершенный, совершенно-летний (посмотрел на юную подавальщицу) вечер.

И как печально, что именно сегодня ему предстояло уходить. Не удастся даже проверить старый схрон-мастерскую. Кто знает, может, там его поджидал занятный заказ или иная приятная неожиданность…

Пом Пон свалился к нему за стол грудой потного жира. Без разрешения ухватил стакан с мягким льдом и выхлебал все, включая муху. Крокодил мысленно снял воображаемую шляпу. Нелепая кончина.

— Фух, — нежданный гость отер распаренное лицо, подозрительно зыркнул через плечо. — Слушай сюда, Крокодил…

Подавальщица прошла мимо, словно газель, качая точеными бедрами.

— Слушай сюда, — Пон интимно двинулся ближе, скрипнув плетеной табуреткой, — знаешь, кого прихватил за жопу Фат?

— Уволь меня от подробностей личной жизни этого сумасшедшего, — поморщился Крокодил, щипля себя за переносицу.

— Он завалил Первого, Нил. Оловянного! Въезжаешь?

Нил мастерски совладал с лицом. Что же ты, подумал, что же ты не уберегся, заблудный синеглазый идиот.

— И какая мне с этого радость? Или прибыль? Или хоть что-нибудь, а, Пон-Пончик?

Выразительно пощелкал пальцами перед носом всезнающего толстяка. Тот с досадой отмахнулся. Жарко дыхнул, обмахиваясь салфеткой.